ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru
Вы - долгое эхо друг друга
Мои родители - А.Д. Землянов и Т.П. Землянова.

ВЫ – ДОЛГОЕ ЭХО ДРУГ ДРУГА
                        
                                                                              Моим дорогим и любимым родителям Александру и Таисии Земляновым посвящается  
                                                                                    
                                                                      
     Ранним вечером начал падать снег. Тяжелые влажные хлопья летели, летели, летели… Они густо закутывали теплой пелериной озябшую землю. Она еще не спала и, слушая завывание ветра в печной трубе, мыслями уносилась в прошлое. Вот она, молодая девчонка, замерла на заснеженной тропинке, любуясь причудливыми узорами и сплетением снежинок на ветвях старого кедра. Как звенела в ней тогда необъяснимая радость, которой так хотелось поделиться с окружающими! И он, самый родной, самый любимый человек на свете, возвращаясь со службы в те минуты, боялся спугнуть ее восторженное оцепенение. Вдруг она, озорно скосив глаза в его сторону, легонько толкнув плечом, побежала вниз по склону.  
     - Догоню! – закричал он ей вслед.
     Она оглянулась  и припустила еще быстрее. И он догнал, и вот они оба уже летят в высокий пушистый сугроб. Барахтаются в нем, а снег мягкий, как вата, приятно охлаждает разгоряченное лицо. И она видит близко-близко его смешливые глаза, чувствует на щеке его горячие губы… и разжимает руки. А потом безудержно хохочет, так, как могут смеяться только счастливые люди…
     - Тая, Тая, подойди ко мне, пить хочу, - ее воспоминания прервал голос мужа.
     - Иду, Шура.
     Она медленно встала с кровати, надела тапочки и пошла за чайником на кухню. Этой зимой она оказалась перед пониманием страшной истины - муж умирает. За время своей болезни он сильно, почти неузнаваемо изменился. На исхудалом, пожелтевшем лице видны были только его смешливые серые глаза. Тая подала больному мужу чай и села рядом на углу кровати.
     - Я тебе снова спать не даю?
     - Ну, что ты, я и не спала вовсе. Знаешь, сегодня почему-то вспомнила, как мы с тобой встречали нашу первую зиму в Кемерово. Помнишь?
    - Да, в тридцать восьмом выдалась снежная и суровая зима.
    - Так, Сибирь ведь. У нас, на Волге, таких зим не было вовсе. И красивых кедров у нас здесь тоже нет.
     - Как нет? А сундук, что на веранде стоит? Он же из кедра.
     - Да будет тебе шутить: то – сундук, а то - лес.
     - А помнишь, как мы радовались этому сундуку? Первая мебель в нашей семье.
     - И как я везла его из Сибири в Сталинград тогда в сорок первом, конечно, помню, Шура. Все помню…
     Он нежно улыбнулся и своей ослабленной рукой попытался погладить ее руку, будто бы благодарил за все долгие годы супружеской жизни. Тая и Шура молча смотрели друг на друга, понимая, как близки они были друг
другу, насколько единой жизнью жили, и как страшна теперь будет для них предстоящая разлука. Навсегда…
                                                    


                                                   ***    
     Тридцать восьмой год начинался для них, молодых и красивых, первым шагом к их семейному счастью. Шура успешно заканчивал Дубовскую агрошколу по специальности «ветфельдшер». Это было именно то, о чем он, казалось, мечтал в детстве. Жизнь его, целиком проходящая между учебой,
библиотекой, помощью родителям по хозяйству в деревне, на самом деле менялась. Она делалась более осмысленной, и ему уже хотелось стать кадровым военным. Теперь он твердо решил, что во время действительной службы в армии, призыв в которую он ожидал со дня на день, останется в ней на сверхсрочную службу. Только вот то, что принято называть «личной жизнью», для него пока оставалось неясным белым пятном на его четко спланированном будущем. Девушка Тая, с которой он познакомился два года назад в агрошколе и которую полюбил всем сердцем, переехала на учебу в зооветеринарный техникум в Нижний Чир. И все эти годы они посылали друг другу нежные письма. Шура был захлеснут постоянными мыслями о ней и уже был уверен, что в этой веселой голубоглазой девушке заключена его судьба. Он хотел бы, чтобы именно такая была у него жена. Поэтому, недолго думая, на попутных машинах он отправился в Нижний Чир.
      В ясный весенний день, ни о чем не подозревая, Тая репетировала свою главную роль актрисы Кручининой в спектакле «Без вины виноватые» драмкружка техникума.
     - Мадам, там Вас вызывает какой-то господин, - войдя в актовый зал, ехидно обратился к ней сокурсник.
     - Не смешно! – отпарировала ему девушка и подумала:
     - Ну, кто же это может быть и почему во время репетиции?
     Она выбежала в фойе и тут увидела Шуру. Он держал в руках полевые ромашки и застенчиво улыбался.
     - В армию скоро меня забирают, вот приехал попрощаться.
На глазах девушки навернулись слезы, и она почти шепотом произнесла:
     - Попрощаться? А как же я?..
     - А ты будешь меня ждать. Будешь? – Шура нежно прильнул любимую к себе.
     - Буду, конечно же, буду!
     - В качестве кого? – он приподнял ее заплаканное лицо и заглянул в глаза.
     Тая молча глотала слезы, часто-часто взмахивая длинными пушистыми ресницами.
     - Не знаешь? Зато я знаю – в качестве моей жены. Согласна?
     - Согласна,- и она разрыдалась.
     - Время до моего поезда у нас еще есть – целых полтора часа. Бежим в ЗАГС.
     Взявшись за руки, будущие молодожены побежали расписываться. В ЗАГСе Нижнего Чира никаких проблем не оказалось, влюбленных тут же расписали, и они, довольные и счастливые, пошли в столовую. Взяли по стакану чая с сухариками и так отметили начало своей супружеской жизни. Через полчаса Тая с Шурой уже стояли на перроне в ожидании поезда до Сталинграда.
     - Не горюй, все будет хорошо, - подбадривал молодую жену Шура.
     - Я тебя очень-очень буду ждать…
                                                  



                                                      ***
      Незаметно пролетело четыре месяца. И вот уже молодая жена едет в поезде к мужу в Кемерово. Тая оставила учебу в техникуме и решила, что ей лучше будет рядом с мужем в далекой Сибири. Специальность у нее уже была – она окончила курсы сестры-воспитательницы. Так что проблем с устройством на работу у нее не будет – так она считала. И была права.
Ее приняли в детские ясли на должность сестры-воспитательницы. Вместе с Шурой они сняли квартиру - небольшой домик с палисадником. Тая часто вспоминала свой родительский дом, откуда она уехала в десять лет, и свое трудное детство, проведенное у тетушек в Сталинграде в няньках их малышей. А теперь, рядом с любимым и дорогим ей человеком, она испытывала чувство надежности и защищенности. В Кемерово началась у нее настоящая счастливая семейная жизнь.
     За два года жизнь молодых супругов наладилась. Жили уже в Свердловске. Шура остался на сверхсрочную службу, получил жилье, родилась красавица-дочка. Наступил январь 1941 года. В детских яслях, где Тая работала и где рядом с ней постоянно была маленькая дочка Людочка, готовились к новогоднему утреннику. Из кусков марли Тая сшила дочке красивый новогодний костюм – снежинку. Накрахмалила ее как следует, украсила битыми елочными игрушками, серпантином. Девочка, хотя и была еще мала, но наряжаться очень любила. Она кружилась по дому, любуясь собой в зеркале. Тая и Шура весело заигрывали с ней, радуясь этому счастливому мгновению.
     - Людочка еще немного подрастет, можно будет и сына родить. Как ты думаешь? – внезапно задал вопрос жене Шура.
     - Ну, не в сорок первом же! Пусть хотя бы три года Людочке исполнится.
     - Хорошо, тогда в сорок втором?
     Тая нежно поцеловала мужа в щеку. Она была полна благодарности к нему за то, что он существует, что он всегда рядом, внимательный, заботливый, а его серые глаза излучают очень добрый свет и, кажется, поблескивают довольством.
     - На утренник опоздаем, отец, давай собираться.
     В актовом зале было очень много ряженых детей. Их костюмы изображали зверей, цветы, снежинки.
    - А наша дочка все-таки самая красивая! – с гордостью в голосе шепнул Шура жене. – Спасибо тебе! По-моему, я впервые говорю об этом.
    - Нет, не впервые, уже говорил и не раз.
    - А мы вечером идем в гарнизонный клуб? Есть с кем Людочку оставить?
    - Соседка согласилась за ней приглядеть.
    - Вот и хорошо.
    Шура смотрел на пляшущих возле елки детей и мирно улыбался, думая о своем. 1941 год ожидался многообещающим. Во-первых, ему должны будут  присвоить звание офицера, и командир пообещал помочь с поступлением в военное училище. Во-вторых, семья получит новое жилье и можно тогда подумать о прибавлении семейства. Да, жизнь крестьянского мальчишки, удалась…
                                                    ***
     - Почему, почему нам надо куда-то уезжать? Скажи честно, пожалуйста! – в негодовании возмущалась Таисия, требуя объяснений от мужа.
    
    

     - Ты же едешь к родным, в Сталинград, а мы – в летние лагеря на Украину. Дислокация войск, понимаешь? – оправдывался Шура перед женой.
     - Не понимаю! А что, с семьей вместе нельзя ехать на эту Украину?
     - Стало быть, нельзя – приказ командира части. Вы все приедете к нам в июле, когда мы обоснуемся на месте.
     - Или в августе, или вообще не приедем и больше не увидимся? Так?
     - Ну, о чем ты говоришь? Успокойся, родная, все будет хорошо! Приедете, куда вы денетесь. Вернее, куда мы денемся без вас? Ты уж, пожалуйста, возьми себя в руки. Нельзя так.
     Они никогда так еще не ссорились. Шура выглянул в окно, где жену ждала машина. День распахнулся широко и ясно: чистое небо, яркое солнце. Где-то приглушенно тарахтел трактор, во дворах лениво тявкали собаки, неподалеку раздался счастливый девичий смех. Майский ветерок спотыкался о макушки высоких сосен, трепал разгневанно их густые кроны, рвался на волю, и, казалось, длинные ветви сосен тянулись за ним вслед, словно сожалея о разлуке. Он посмотрел на жену. Тая стояла в какой-то неопределенной растерянности с чемоданами в руках. Рядом хныкала маленькая Людочка. В этот момент мир для него стал удивительно мал, будто бы сузился до размеров двух влюбленных сердец. Нет ни неба, ни солнца, ни весны. Есть только она, ее глаза и губы. Он крепко обнял жену, прижал к себе, как маленького ребенка и стал жадно целовать в щеки, лоб, плечи, руки, губы. Потом подхватил дочку на руки и твердо сказал:
     - Пошли к машине. Я вместе с вами поеду на вокзал к поезду – провожу…
                                                  
                                                  ***
     Позже, в один из последних майских дней со станции Свердловск в сторону Запада отправился поезд с военнослужащими 153-ей стрелковой дивизии. Бойцы весело выглядывали из дверей теплушек. Вот и Пермь позади. Махали пилотками:
     - До свидания, Урал! Жди нас к осени!
     После Перми эшелоны резко замедлили ход. Шли долго и больше ночью. Днем, как правило, стояли в глухих тупиках. Было приказано: у вагонов не толпиться.  
     - Едем, будто на войну, – говорили бывалые бойцы, хлебнувшие лиха на Халхин-Голе и финской.
     - Сказано же – на маневры, – отвечали молодые, не нюхавшие пороха. Ярко светило солнце. Уже июньское солнце 1941-го.
     - Что-то много нас нынче, ребята, гляньте в окно, - сказав, Павел толкнул в плечо Шуру.
     Железная дорога была забита войсками. Все они спешно двигались туда же, куда спешила и 153-я Свердловская дивизия – в сторону Украины.
     - Сказано было – дислокация войск. Едем в летние лагеря, - ответил кто-то из ребят.    
     - Братцы, а может, мы едем в Финляндию? – снова раздался голос Павла.
     - Ага, с финами опять воевать, – съехидничал Федор.
     На одной из станций эшелон остановился, и командир дивизии всем объявил, что ни сегодня, завтра начнется война.
     - А я вам говорил, братцы, на войну нас везут, - не унимался Павел.- Ей богу, на войну.
    
    
    
     - Ты у нас, случаем, не проповедник, а? Давно ли в бога веруешь, Павлуша? – опять съязвил Федор.
     - Да будет вам. Вы разве не понимаете, почему так быстро наших жен с детьми отправили по родным? Уже тогда командование знало, что всех нас отправляют на войну с фрицами.
     - С учебными винтовками, что ли воевать будем? – продолжил Федор. – Ведь у нас ни одного боевого оружия нет.
     - Есть, - ответил Шура. – Нам пистолеты выдали.
     - Ну, это вам, офицерам, а у солдат только учебные…
     - А пушки у нас на что? – возмутился Шура. – Для красоты что ли?
     - Послушайте, а ведь наш комдив немец! – выкрикнул кто-то. – Фамилия у него немецкая – Гаген. Как же он против своих воевать-то будет?
     - Какие они ему свои, ты что несешь? Фрицы они и есть фрицы…
     - Довольно, братцы, болтать. Если фриц на нас нападет, мы этого гада враз уложим, правда, Павлуша? – Федор дернул Павла за плечо. – Уложим или как?
     - Знамо дело, уложим и к женам поедем.
     - Ты уже соскучился по бабьей юбке? – рассмеялся Федор.
     В вагоне раздался хохот и пошли разные разговоры. О том, правда или нет, что немец нападет, и как будут воевать, если война. И никто тогда не посмел даже подумать, какой будет эта война и все ли останутся живы и вернутся в строй, домой.
     22 июня эшелон снова остановили и объявили, что в 4 часа утра фашисты бомбили Киев. Началась война. После этого 153-я Свердловская стрелковая дивизия поехала по другому маршруту, навстречу наступающим фашистам. Сначала как-то не верилось: небо чистое, река за окном спокойная, тишина. Но уже стали проходить митинги в вагонах. Офицеры и солдаты поклялись не жалеть сил и самой жизни для разгрома врага. О смерти всерьез тогда и не думали.  
     153-я Свердловская стрелковая дивизия 22-й армии попала под Витебск. Здесь стояли еще несколько эшелонов с солдатами, прибывшими из других регионов страны. Из вагонов вышли только офицеры, чтобы получить особое задание. Вскоре начали готовиться к бою. Рыли окопы и траншеи, оборудовали огневые позиции. Рядом с бойцами с таким же упорством работали местные жители, все, кто мог держать кирку и лопату. Дивизия растянулась по фронту на сорок километров при уставной норме восемь-десять. Так приказал полковник Н.А. Гаген.
     - Главное сейчас, - говорил он, – как можно на дольше задержать продвижение немцев на широком фронте. На узком они нас быстро обойдут…
      В дивизии не хватало винтовок, снарядов, патронов. Телеграфировали об этом во все высокие инстанции, вплоть до Москвы. В ответ – ни звука. Вдруг выясняется, что на Витебск нацелился немецкий 39-й танковый корпус. Комдив отдал приказ: стоять насмерть! В полосе обороны 153-ей стрелковой дивизии оказался 293-й тяжелый артполк, потерявший связь со своим командованием. Артиллеристы имели полный боекомплект и запаслись бутылками с бензином, для тех, кто без винтовок - танки жечь. А вскоре разведка донесла: идут танки в колонне по 26 штук, машины с пехотой и
мотоциклисты. Немцы песни поют, уверенные, что впереди нет никого, пусто.
    

      - Пусть даже и не надеются, что мы их живыми оставим, - шутил балагур Федор.
      - Да мы их одной правой, одной левой и… готово! – утвердительно поддакивал Павел.- Как в германскую…
     И тут грянул первый в истории дивизии бой. Фашистские танки выкатились из-за поворота, и первой ударила батарея лейтенанта Логвинова из 565-го легко-артиллерийского полка, в котором служил Шура. Вражеская колонна встала, будто наткнулась на невидимую стену. Сдержанно заговорили пулемёты и винтовки: патроны – на вес золота. С тыловых позиций тяжелый 293-й артполк обрушил на танки свои дальнобойные
снаряды. Запылало несколько танков, в воздух взлетели искореженные автомашины и мотоциклы. Немцы поспешно откатились, но ненадолго.
Но тут в небе появились фашистские самолеты. Их было много. Они летели, как саранча, так низко, что можно было рассмотреть на них черные кресты. Гул бомбардировщиков нарастал все сильнее, и сильнее. Беспокойно заржали лошади, обрушился град снарядов и мин. Самолеты бомбили непрерывно, бомбы сыпались и сыпались. Землю трясло так, что колыхались телеграфные столбы. Людей выбрасывало из окопов, как мячики. Смешалось все: дома, вагоны, деревья, земля, лошади, люди. В этом грохоте стали раздаваться  крики раненых. Орудия взлетели в воздух, будто невесомые. И сразу же – танки! И снова батарея Логвинова первой принимает бой: она ближе всего к атакующим. Бьют почти в упор – подпускают метров на пятьдесят. 293-й полк накрывает танки тяжелыми. Ни мотоциклистов, ни пехоты. Немцы, видимо, решили сокрушить дивизию танковым тараном. Не получилось, и они откатились и затихли. Похоронили убитых, тяжелораненых отправили в село Тарелки. Торопливо восстановили разрушенные окопы, артиллерийские позиции, участки траншей.
     Тогда Шура и его товарищи не знали, что враг будет шагать по нашей земле до самой Волги, до Сталинграда…
     Наступило утро 7 июля. В небе появилась «рама», покружилась с полчаса и тихо уплыла назад. И только уплыла, сразу же налетели «Юнкерсы», ударили пушки и миномёты. И тут же, поднимая облака пыли и стреляя на ходу, широким фронтом двинулись танки. У бойцов – черные лица, черные бинты, черная земля. Смерть смотрит всем в глаза - лежат мертвые солдаты, офицеры, кому, где пришлось. Танки прорываются прямо к траншее. Настала очередь бутылок. Бросали наверняка, на вытянутую руку, лоб в лоб. Танки двинулись на батальон, но не дошли. Три выстрела, и три машины, распластав гусеницы, замерли. Целая фашистская батарея била по орудию. Но этот ствол стоил девяти. У орудия остался один наводчик. Обливаясь кровью, он загонял кровавые снаряды в ствол – и бил, бил, бил…                            
     Неделю шёл этот тяжелый бой. Фашисты ни на шаг не продвинулись там, где стояла почти безоружная 153-я стрелковая дивизия. Враги начали огибать её и захватили Витебск. Дивизия оказалась в огненном кольце и понесла тяжелые потери. Для боя у солдат оставались только кулаки. Никто не зал, что делать, как быть. Наступавшие немцы уже далеко. Но сюда может нагрянуть новая волна. Комдив Н.А. Гаген, ни на кого не глядя, тихо сказал:          
      - Скажите жителям – пусть похоронят убитых. Раненых и двух врачей оставить в деревне.
     Выход был один: идти на прорыв. Иначе верная гибель. И пошли на восток по бесконечным белорусским болотам. Знали, что в Белоруссии много


болот, но чтобы столько… Какими только словами не проклинали бойцы эту бесконечную чавкающую жижу. Но они, эти болота, были и на руку дивизии. Она как бы растворилась в них, бесследно пропала. Не было в дивизии
самого главного – хлеба, соли, сахара. На каком-то полустанке наткнулись на вагоны с мукой. Мучную болтушку давали раз в сутки. Уцелевшие пушки и машины тащили на плечах, выбиваясь из сил: колёса утопали в грязи. Решили пробиваться в сторону Дорогобужа. А тут чётко «сработала» немецкая разведка. Гитлеровцы не знали, что это за часть такая прорывается. Огонь был сплошным, пришлось спешно отходить. Убитых подбирать было некогда, тяжелораненых - тоже. Так и остались многие из них «без вести пропавшими»…
     Двигались по лесным оврагам и в основном по ночам, не зная, кто справа, а кто слева – свои или чужие. Блиндажей не было. Разведка установила, что попали в окружение. Кончились снаряды и питание. Свердловчане и не думали, что война так  внезапно застигнет их в дороге. Усталые, почти поголовно раненые, они все еще упорно сопротивлялись врагу. А у гитлеровцев была мощная техника, до зубов вооруженные пехотные и танковые части. Как можно было вести бой против танка с учебной винтовкой? А когда солдатам выдали боевые винтовки, то приказали экономить патроны. В 565-ом легко-артиллерийском полку военная техника перевозилась на лошадях. Много лошадей разбомбило, солдаты тащили пулеметы на себе: по полям, дорогам, через лес и речки, по грязной болотной жиже…
                                                    ***
     Лето сорок первого. Советские войска ведут тяжелые бои с фашистами, рвавшимися к Москве. Шура стал участником Смоленского сражения – крупнейшего сражения этого года. Дивизия оказалась отрезанной от советского тыла, и бойцы попали к партизанам. Вскоре Свердловская дивизия прорвала кольцо и вышла в расположение советских войск, оказавшись на Днепре. Объявили приказ отступать…
     Полк, вернее, что осталось от полка, в котором воевали Шура с другом Павлом, расположился на правом берегу Днепра. Стояла задача – переправляться на другой берег. На небе появились вражеские бомбардировщики. На советских солдат обрушился шквал снарядов и мин. Надо было спешить. А на берегу было много раненых советских бойцов. Некоторые из них не могли даже самостоятельно сесть в лодку.
     - Бойцы, кто может передвигаться самостоятельно, помогите тяжелораненым, - скомандовал Шура. – Дайте им места в лодках.
     Его боевых товарищей несли на руках, на плащ-палатках. Он и Павел на берегу только и успевали делать солдатам необходимые перевязки, и чуть ли не штабелями укладывали их в лодки, отправляя на другую сторону Днепра.
     - Вот уж не думал, что мы, ветеринары, будем воевать санинструкторами, - сказал другу Павел. – А что, мне нравится…
     - Поменьше болтай, видишь, опять самолет летит, - заметил Шура. - Нам с тобой надо успеть всех раненых солдат переправить.
     И вдруг Шура увидел Федора, того самого балагура и весельчака Федора. Он был ранен в левую руку и обе ноги, не мог идти.
    - Братцы, да что же это такое? Да за что же, братцы?  Не хочу умирать, я же еще молодой! – кричал Федор.
  


     - Врешь, не умрешь! – твердил Шура, перевязывая раны однополчанину. - Твоя кровь дорого стоила фашистам. Ты им в бою хороший рецепт прописал.
    Под вражеским обстрелом Шура с Павлом отправляли лодку за лодкой с ранеными бойцами, рискуя собственной жизнью, спасая товарищей.
      - Павел, у меня бинты кончились, у тебя они еще есть в резерве? – крикнул Шура.
     Но в ответ было молчание. Он обернулся и увидел тяжелораненого друга Павла, лежавшего наполовину в воде. Шура подполз к нему.
     - Держись, друг, сейчас помогу.
     Павел по-прежнему молчал. Шура начал вытаскивать друга из воды и увидел, как струйка крови поползла по лицу бойца. Павел попытался улыбнуться, но тут же захрипел, и тело его обмякло.
     - Нет, дружок, не надо, мы еще с тобой повоюем! Я сейчас, сейчас…
     Шура не верил в смерть друга и все тащил и тащил его из воды. Но рядом раздался взрыв, потом другой, третий…
     Он очнулся от сильной боли в теле, особенно в груди, в голове шумело.
Превозмогая боль, Шура попытался подняться, но не смог. Правая рука совсем не шевелилась. И он увидел, что его гимнастерка разорвана в клочья, а в правой стороне груди зияет дыра – обширная рана. Кровь была и на левой руке, ноге, текла по всему его телу.
     - Видимо, и там осколочные ранения, - подумал боец.
     Попытался пошевелить ногами - получилось. Попробовал подняться, опираясь на левую руку. Боль была страшная, но он все-таки приподнялся и сел. Оглянулся, где тело Павла, но оно, видимо, ушло под воду или уплыло по реке. И тут впервые Шура заплакал. Может быть, не так от боли, как от досады – Павла не спас и даже не похоронил. Он посмотрел вверх, вражеских самолетов не было видно. Посмотрел на другую сторону Днепра, увидел, как выгружались из лодок и уходили от берега в лес его боевые товарищи. Но одна лодка была еще на середине реки. Он попытался крикнуть однополчанам, позвать на помощь – почему-то не получилось. Голос пропал.
     - Нет уж, фигу вам, фашисты проклятые, жить буду! – вдруг прорвался его голос, и он в отчаянии закричал:
     - Все равно буду жить!..
     Но его уже никто не услышал. Шура попытался нащупать на боку свою санитарную сумку, но она отлетела куда-то в сторону. Из разбитой груди лилась кровь, и он почувствовал, что теряет сознание. Левой рукой разорвал гимнастерку, вернее, то, что осталось на теле от нее, и кое-как заткнул ею свою рану в груди. Вдруг увидел, что на песке лежит санитарная сумка Павла, подполз к ней, заглянул, а там бинты. Много бинтов и лекарства. Стиснув от боли зубы, Шура вытащил мокрую от крови тряпку из раны, открыл ампулу с лекарством, залил в рану и заткнул ее бинтами. Все делал одной левой рукой, а как, он тогда и сам не понимал этого. Ему просто хотелось выжить. Самодельная повязка плохо держалась. Тут снова появился
фашистский самолет, и взрывом бомбы разорвало последнюю лодку с бойцами на середине реки. Раздались крики. И тогда Шура решил переправиться на левый берег Днепра вплавь. Он вырос на Волге и хорошо умел плавать. Собрав всю волю в кулак, лег на спину и поплыл…
     Плывет и смотрит на небо. Сквозь черный дым виднеются облака. А за ними просвечивается голубизна. И вдруг в этой голубизне ему почудилось лицо его любимой жены, ее глаза, губы, которые хотели что-то сказать…
  


      - Как она там без меня, как там моя Людочка? Где они, что с ними, увижу ли я их когда-нибудь? – мелькнуло в его голове.
      И так горько ему стало от обиды, что неужели фашист проклятый победит? Растопчет его землю, советский народ, как лягушат? Нельзя допустить, чтобы он добрался и до его семьи! А это значит, что он, русский офицер, должен выжить, всем смертям назло! Выжить и сделать все, что только в его силах, чтобы не допустить уничтожения земли русской. Только почувствовал Шура, что силы начали его покидать, а сколько еще плыть – не знает, берега не видит - на спине плывет. Вспомнил фильм про Чапаева, как он переплывал через реку, да не доплыл.
      - Нет, уж, не бывать этому! Все равно доплыву! – подумалось ему.
      И откуда только силы брались, чтобы думать и плыть дальше? А вся его небольшая, но по его меркам, большая двадцативосьмилетняя жизнь пронеслась перед глазами, как один день. Дышать стало тяжело. Левая рука и ноги устали грясти. Чувствует, что теряет сознание и то ли засыпает, то ли тонет. И снова почудились ему голубые глаза жены, ее улыбка и вспомнились ее слова при расставании: «… или больше не увидимся…».
     - Неужели и вправду больше не увидимся? – мелькнула мысль в голове. И он начал засыпать – так ему показалось.
     Очнулся он уже у берега, видимо, волной прибило. Почувствовал ногами землю, а встать не смог. Видит, повязка из раны выпала, кровь свищет из груди. И вокруг вода окровавленная.
     - Все-таки живой, - мелькнуло в его голове.
     Слышит, чьи-то шаги к нему приближаются. Подошли двое солдат, наклонились над ним. Мутно, но он видит, как один другому говорит:
    - Нет, этот уже не жилец. Видишь, какое ранение, без сознания он, умирает.
     А другой, соглашаясь, отвечает:
     - Сапоги-то на нем офицерские и часы тоже, жалко на мертвеце оставлять.
     Сняли с него сапоги, часы и ушли.
     - Вот и отвоевался, друг, - подумал Шура. - Неужели это конец?
     Но тут подошли к нему еще два солдата – мужчина и женщина. Наклонились над ним и увидели, что раненый зашевелил ногами и хоть тяжело, но дышит. Немедленно схватили бойца за ремень и вытащили из воды. Положили на плащ-палатку и быстро понесли.
     - Ребята, тут еще один живой нашелся! - закричала женщина-санитар. -Давайте грузить.
     Погрузили бойца на телегу двуколку и повезли в лес. Оказался он в маленьком деревянном домике. Встретила его старенькая женщина и, с плачем, стала его перевязывать.
     - Господи, такой молоденький, а какое ранение-то. Ничего, мы тебя спасем.
     Шура застонал от невыносимой боли, когда она влила в его раны какое-то лекарство.
     - Потерпи, дорогой мой, потерпи еще немножечко. Главное – ты живой. А раны твои затянутся со временем. Вон сколько твоих товарищей здесь полегло, а ты выживешь, обязательно выживешь. Дома, поди мамка тебя ждет, может и жена уже есть…
     Шура хотел ей что-нибудь ответить, но не смог, опять голос пропал.


В домике было много эвакуированных людей. Их куда-то отправляли, а его оставили - некуда было девать. Здесь оказались еще двое раненых. Потом солдаты положили всех троих на носилки и перенесли в землянку без крыши.
Вокруг никого не было. Шура снова потерял сознание. Очнулся он уже в другом незнакомом домике. К нему подошел офицер и с досадой сказал:
     - Не знаю, что с тобой и делать, боец. Никого здесь нет, транспорт перегружен. Думаю, мы все же что-нибудь придумаем. Ты еще немного потерпи.
     Офицер дал команду, чтобы раненого Шуру погрузили на носилки и примостили где-нибудь в автобусе. Вскоре его доставили на одну из железнодорожных станций. Там, в санчасти, ему опять дважды сделали переливание крови. Он постоянно терял сознание. На его груди лежал пакет, где было написано: «Срочная доставка». Так его перевозили из одной санчасти в другую, пока не была дана команда о доставке его в госпиталь, в тыл. Ему постоянно делали переливание крови и, наконец, на самолете доставили в город Ногинск. Позже, из Ногинска поездом, в вагоне машиниста (поезд был переполнен ранеными), - в госпиталь города Омска.
     Из-за своего ранения и неподвижности Шура сильно похудел и весил всего 38 килограммов. В свои двадцать восемь! Его лечили, кормили из ложечки, так как обе руки были ослаблены и совсем не поднимались. Потом учили самостоятельно вставать и заново учили ходить. Нянькались с ним, как с ребенком. А рана в его груди так и не затягивалась и оставалась открытой. В эту рану ему постоянно вливали лекарство, вставляли фитили из бинтов - турундочки. Писать он не мог – обе руки по-прежнему не действовали. Шура не знал, сообщили ли его семье, что с ним и где он находится…
                                                  ***
     На родной сталинградской земле его любимая Тая круглые сутки работала на пекарне, отправляя хлеб фронту. Молодая женщина падала от усталости, ей постоянно хотелось спать. Но она понимала, что солдатам на фронте нужны силы, и в этом им поможет именно хлеб. Пекари сами не ели хлеба досыта, потому, что велся точный учет каждой краюхи. А про себя она думала, что хлеб поможет советским бойцам победить фрицев и вернуть домой ее мужа и отца маленькой дочки. Она верила, что ее любимый Шура жив и обязательно к ней вернется. Ведь не мог он вот так бесследно исчезнуть – она давно не получала от него писем. И вдруг однажды ей пришло извещение, что ее муж и отец пропал без вести во время боя на Днепре.
     - Не верю! Этого просто не может быть! Не мог он оставить нас с дочкой! – доказывала она своим родителям, сестрам, братьям.
     Вскоре приехали к ней и старенькие родители мужа, чтобы повидать свою внучку и вместе погоревать с невесткой.
     - Я знаю, он жив! Слышите, жив мой Шура! Я это просто чувствую…
   Свекровь молча слушала ее и смотрела на нее с надеждой, а свекор тайком утирал кулаком свои скупые слезы.
      - Раз так, значит, так оно и будет, - твердил старый казак. – Значит, он и вправду живой, раз ты это сама чувствуешь. Хватит, мать, себя изводить, вернется наш Шурка. Невестка так сказала.
      Все новые и новые бойцы отправлялись на фронт. В пекарню приезжали за хлебом офицеры. Подшучивали над молодой женщиной. Просили у Таисии адресок, чтобы потом писать ей с фронта письма. Но она молчала, ей


ни с кем не хотелось разговаривать. А однажды к ней подошел молоденький солдатик, худенький такой и сказал:
     - Сестричка, можно горбушку хлеба у тебя попросить, хоть горелую какую-нибудь? Нас на передовую отправляют, хоть хлеба наесться досыта перед смертью.
     Тае стало его очень жалко, и она отдала ему всю свою пайку хлеба, положенную ей за работу на пекарне.
     - Уж я как-нибудь обойдусь, - подумала она. - А солдатику силы нужны с проклятыми фашистами воевать. Может быть, и моему Шуре кто-нибудь краюху хлеба даст…  
      На красивую молодую женщину, с голубыми глазами и русой косой, заглядывались многие мужчины. Один из них, правда уже в возрасте, предлагал совместное проживание, чтобы вместе ее дочку растить и на ноги поставить. Не известно, сколько еще эта война продлится. И подружка ей все твердила:
     - Он мужик достойный, при хлебе, станет хорошей опорой вам с Людочкой. Не будете лепешки из лебеды и желудей печь и пухнуть от голода – прокормит вас.
     - А мы и так не пухнем, не переживай за нас! – сказала, как отрезала Тая своей подруге.- Скоро мой Шура вернется.
     - Ой, ли… Сколько их уже полегло на фронте…
     - Много. Но мой Шура жив!
     А через месяц пришло Тае долгожданное письмо - из Омска. Она по сто раз перечитывала его всем - дома, на работе, плача от радости.
     «Здравствуйте, мои дорогие жена Таечка и любимая дочка Люда! Шлю я вам свой горячий привет! Сегодня ночью пишу вам, вернее, не я, а медсестра, потому что лежу я тяжелораненый в грудь. А многих моих друзей уже нет в живых… Вы сильно не беспокойтесь за меня, я хоть и раненый, но живой. Вы уж простите меня, что долго не писал вам, не мог. Меня перевозили из госпиталя в госпиталь на разных самолетах… Теперь вот нахожусь в городе Омске… Только закрою глаза, и мне кажется, что я еду к вам на лошади по большому полю, а проснусь – лежу на койке…  Не думал я, что фриц так быстро подстрелит меня. Ну, что случилось, то случилось. Вы шибко там не переживайте. Война без жертв  не бывает… Таечка, извести моих родителей, что сын их жив, хотя и раненый. Будем надеяться, что свидимся…»
    Продолжила это письмо медсестра Анна. Как могла, она старалась успокоить семью раненого бойца:
     «Мы, медработники госпиталя, боремся за жизнь вашего мужа, отца, сына. Ему неоднократно делали переливание крови. Пока писать он не может из-за большой раны в правой стороне груди, но мы надеемся на лучшее…».
     А потом и сам Шура написал жене, хоть и корявым почерком, что скоро вернется в родные места. Не думал он тогда, какие новые испытания ему придется выдержать на родной сталинградской земле…
      Враг уже подходил к Сталинграду, Таю и ее подруг отправили на окопы в с. Петропавловку. Лил сильный дождь. Голодные, истощенные, полуживые, застревая в грязи, женщины, старики и даже дети рыли окопы. Тая простыла, у нее начался жар. Вскоре она заболела тифом. Лежала в бреду, теряя сознание. Она переживала, что где-то ее раненый муж вот также лежит в госпитале, а дома с ее старенькой мамой осталась трехлетняя дочка. И, может быть, уже никогда она их больше не увидит. Чьи-то руки подавали ей теплое


питье, но есть ей пока не разрешали. Порой она лежала с широко открытыми глазами и смотрела в потолок. Но видела она не шершавые доски, а лицо
своего Шуры. Как он там, далеко в Сибири? Но больше всего женщина боялась, что фашисты войдут в Сталинград. Ведь в этом городе прошло ее детство. Она верила, что фашисты ни за что не пройдут, и советский народ победит. А ей обязательно надо выздороветь, чтобы увидеть это.
     И Тая выздоровела. И снова вернулась на трудовой фронт. Пекла хлеб в пекарне, рыла окопы. Выполняла любую работу, куда ее только не направляли. Для победы, во имя победы. И ждала своего любимого раненого мужа…
                                                  ***
     Наступил самый счастливый день в ее жизни – с фронта вернулся муж. Правда, сначала она его сразу и не узнала. Он был поседевший, очень худой и бледный. На руках и ногах – отметины от осколочных ранений. Одно легкое у него было пробито осколком от снаряда, который так и застрял в его теле, а вся его грудь была перевязана бинтами. Шура сильно кашлял, задыхаясь, кашлял кровью. Тая тайком плакала - от радости, что он живой, и от боли, когда перевязка на его груди наполнялась кровью из раны. Лишних бинтов в доме не было, и женщина постоянно стирала грязные перевязки, кипятила их, выглаживала утюгом и снова перевязывала мужа. В то время она еще не знала, что так ей придется делать почти 13 лет...
       Шел 1942 год. Шура с Таей в это время проживали вместе, в одном доме с ее тетушками, в Краснооктябрьском районе. Шли тяжёлые бои под Сталинградом, в самом городе бомбежек еще не было. Женщины, старики и дети, все, кто мог держать лопату, рыли во дворе землянки – укрытие в случае нападения врага на город. А за несколько дней до чёрного августовского дня Тая заметила, как над городом кружился фашистский самолёт «рама» - немецкая разведка. Однажды все увидели, как этот самолёт  выбросил огромное количество каких-то бумажек - фашистские листовки, в которых говорилось, что городу наступает конец, чтобы советские люди сдавались. После прочтения очередной листовки Шура сказал:
     - Враг подступает к Сталинграду, необходимо немедленно уходить в укрытие – в землянку.
     В их землянке было очень тесно и душно: четверо взрослых и двое детей. Жили в страхе. Наступил воскресный день 23 августа. Вдруг  в воздухе раздался жуткий гул. Сотни фашистских самолетов черной тучей нависли
над Сталинградом, и началась бомбежка города. С неба сыпался железный дождь – тысячи вражеских бомб. Непрерывно сменяясь, самолеты квартал за кварталом сносили город. Жирными фонтанами вскидывалась выше домов и
деревьев земля. А в ушах стоял такой скрежет и гром, что всем казалось, будто по железным крышам катают огромный железный каток. Шура чувствовал свою беспомощность, и в тот момент ему было невыносимо  унизительно сидеть в землянке в ожидании, что вот-вот на твою голову свалится бомба. Но что он мог сделать, раненый?
      А бомбы сыпались на землю, как огромные градины. Взорвалась соседняя землянка, в которой находилось много взрослых и детей.
    - Пойду, посмотрю, может быть, кто-то из них еще жив и им помощь нужна?- Тая попыталась выйти из землянки. Но Шура остановил жену.
     - Им ты навряд ли уже поможешь, а сама можешь погибнуть. Подумай о дочери.


     А когда Тая выглянула из укрытия во время затишья, то увидела вместо той землянки огромную воронку. Возле сгоревшего соседнего дома сидела
рыдающая молодая женщина с убитым сыном на руках. Ребенок был весь в крови, без ноги и руки. Маленькая Людочка и ее двоюродная сестра Рая то и дело хныкали и просились погулять. Только через несколько дней взрослые разрешили им выйти из землянки и немного попрыгать возле нее, чтобы их детские ножки не затекали. К девочкам подошел солдат и протянул кусок сахару. Он улыбнулся и сквозь слезы сказал:
     - Вот, девчушки, полакомитесь чуток, а мою дочку и жену фашисты расстреляли...
     Оставаться в горящем Сталинграде было очень опасно, и Шура с Таей  отправились пешком из разбитого и горящего города в станицу, к родителям. По дороге Шура то и дело терял сознание. Его подобрали и положили на повозку незнакомые люди – такие же беженцы, покидающие горящий город. Рядом с ним посадили и дочку Люду. А Тая шла рядом с повозкой вместе с остальными женщинами и стариками…
                                                  ***
      По ледяной дороге, ведущей по Волге из Пичуги в Суводскую, тянулся обоз беженцев. В санях, груженных домашним скарбом, сидели малолетние
дети. Те, что постарше, шагали рядом со взрослыми сквозь пургу и метель. Устало плелись привязанные к саням коровы и овцы. Некоторые беженцы не имели саней и везли свой скарб на санках, прихватив с собой только самое необходимое. Шуру закутали в тулуп и усадили в сани. Тая очень боялась, что турундочка, промокшая кровью, может выпасть из раны мужа, а среди ледяной пустыни перевязку делать ему будет негде. Она сама  впряглась в эти сани и везла мужа и дочку. Ноги утопали в снегу, немели пальцы. А женщина все шла и шла. В один момент сани застряли в снегу, раненый Шура вылез из саней, чтобы помочь жене вытащить повозку из сугроба. Но тут у него из груди хлынула кровь, и он потерял сознание. К ним подошли родственники и помогли Тае уложить мужа в сани…
      В Суводской они прожили до марта 1943 года. И снова вернулись в свою станицу Пичужинскую. Стали работать в колхозе. Как-то весной, обходя колхозные пастбища со своим младшим братом, Шура увидел, что откуда-то из-под земли вьется дымок. Подошли поближе. Видят, землянка, а в ней трое немцев жарят в железной каске на огне хлебные зерна. И тогда вспомнились
бойцу белорусские, украинские, русские поля, которые растоптали фашистские танки. И закипела злость у него внутри, что едят эти варвары его, русский, хлеб. Стало быть, жить фашисты хотят.
     - Ханде хох! – закричал солдат. – А ну, выползай, проклятый фашист!
     - Не боишься, что они нас убьют? – спросил Шуру младший брат Виктор.
     - Да куда там им, фрицам недорезанным, они как суслики в норах теперь прячутся. Что они нам с тобой сейчас могут сделать? Этих вояк уже прогнали со сталинградской земли, да в плен взяли. А эти так – остатки войска противника.
     - Слышь, брат, а фрицы не выходят из землянки.
     - Ну и пусть не выходят. Мы их сейчас выкурим.
     - А как это?
     - Да очень просто. Тащи сюда сухую траву. Много тащи.
     Шура подпер бревном дверь в землянку, а Виктор принес целую охапку травы.
    

     - Вот теперь давай запихивать эту траву в так называемую трубу. Брат-подросток с усердием запихал сушняк в отверстие землянки.
     - А теперь чиркнем спичками, и Гитлер-капут - мышеловка закроется для фрицев.
     Они подожгли сухую траву, и землянка наполнилась дымом. Почуяв неладное, немцы стали кричать. Шура отодвинул бревно и приказал:
     - А ну, ханде хох! Не понятно, что ли говорю? Гитлер-капут, поняли?
     Озираясь по сторонам, из землянки вышли два молоденьких и один в возрасте фашиста.
     - О, Гитлер капут! Я-я…
     - То-то же. Что же вам не сиделось в своей Германии-то? Мир захватить решили? Чтобы наш советский народ поставить на колени? Черт из два у вас это получилось! А, ну, шагай вперед, фашистская сволочь!
     - Я-я, - кричали немцы. – Я-я…
     - Будет вам и «я-я» и «мы-мы»…
Вдруг они упали перед Шурой на колени. Один из них достал фотографию, на которой были изображены женщина и ребенок, и стал что-то говорить на немецком языке.
      - Киндер, киндер, - кричит. – Гитлер-капут! Киндер, хауз…
      - Дети у тебя дома, жена, да? А о наших женах и детях ты подумал, когда пол-Европы прошагал? О моих однополчанах ты подумал, а друге моем Пашке, у которого малолетний сын сиротой остался? – Шура так кричал, что казалось, слышно было даже в станице Пичужинской.
     - Кто их пожалел? Вас сюда никто не звал! Вы наших детей сжигали, убивали женщин и стариков! И я с дырой в груди пришел - от ваших снарядов. А сколько невинных советских людей, друзей моих полегло по вашей милости?! А ну, шнель, сволочи! - И повел немцев в село.
     Идут: младший брат Виктор впереди, за ним немцы, а сбоку Шура с большой палкой. Один из фашистов стал вдруг прихрамывать и начал  отставать, прячась за спину Шуры. Он обернется, прикрикнет на него, немец поспешит вперед. Так и дошли до сельсовета. Стали обыскивать фашистов и у одного из них нашли в сапоге нож.
     - Ах ты, гад, ты еще хотел и со мной посчитаться? Убью, гнида!
     Шура было кинулся на немца с кулаками, но сельские мужики его вовремя остановили:
     - Не надо марать руки об эту мразь, себе хуже сделаешь.
     - Я ему жизнь спас, а он меня убить хотел и сбежать?
     - Куда ему бежать-то? Все равно поймали бы…

                                                 ***
     Через месяц предложили Шуре должность заведующего зооветеринарным пунктом в селе Горно-Водяное. Выделили его семье большой двухэтажный дом. На первом этаже разместилась ветеринарная аптека, на втором – жилые комнаты. Тая тоже стала работать в колхозе зоотехником – помогать мужу. Не зря же она три года на «отлично» проучилась в техникуме на зоотехника. Надо было теперь свои знания применить на практике. А работы было не початый край. Скот в военные годы ценился разве что наравне с золотом. Шура ездил по соседним селам, оказывая ветеринарную помощь хозяйствам и населению, у которых на подворье водилась кое-какая птица и скотина. Предоставили ему в личное пользование коня с повозкой. Кот – так звали


коня, был очень умный, и очень привязался к новым хозяевам. Он стал членом их семьи. Тая иногда шутила:
     - Нас теперь ровно по двое: мы с Людочкой и Шура с Котом.
     Часто случалось и такое, что Кот привозил на повозке домой потерявшего сознание своего хозяина. После длительных поездок по оказанию помощи животным на фермах Шура сильно уставал, турундочка в ране наполнялась кровью и гноем, и у него поднималась высокая температура. Тогда он уже не мог управлять конем, и Кот, как бы понимая это, довозил хозяина самостоятельно.
     Тая жила в постоянных переживаниях и ожиданиях возвращения мужа с работы. И зачастую ей приходилось самостоятельно вытаскивать мужа из повозки и на своих хрупких плечиках втаскивать его бесчувственное тело в дом, оказывая срочную необходимую помощь. Когда такие моменты видели соседи, то приходили ей на помощь. Односельчане удивлялись мужеству этой молодой женщины и относились к ней с особым уважением. Когда было необходимо, Тая самостоятельно садилась на повозку и ехала на фермы выполнять за мужа его работу. Возвращаясь домой, она еще и готовила, шила, обрабатывала мужу рану, вставляя чистые турундочки. Снова стирала грязные повязки, кипятила их, выглаживала утюгом - для стерильности. И так ежедневно и, как ей тогда казалось, такой будет ее жизнь до бесконечности…
     Наступила осень1944 года. Тая ждала второго ребенка. До самой полночи она не могла уснуть – какая-то тревога мучила ее. А что именно, она никак понять не могла. Но чувствовала, что-то нехорошее в их семье случится, ведь Шура с работы так и не приехал. Она то и дело поглядывала в окно. На улице лил сильный дождь.
     - Может быть, дороги сильно размыло, и он в соседней деревне заночевал, - подумала она. – Хоть бы. Лишь бы не отправился в путь под таким проливным дождем.
     Если в какие-то пасмурные дни на небе появлялись тучи, а мужу необходимо было срочно объезжать хозяйства, Тая на всякий случай складывала в его сумку дополнительные бинты и тампоны, чтобы на ферме
ему могли оказать необходимую помощь – вовремя перебинтовать. И когда Шуре дважды приходилось заночевать в соседнем селе, она всю ночь не спала. Но такой тревоги, как в этот день, она тогда почему-то не ощущала.    
     Тая снова взглянула на часы и испугалась. Стрелки на циферблате упрямо показывали два часа ночи. Она вышла на улицу - повозки по-прежнему нигде не было видно. Тая забеспокоилась и пошла пешком по дороге, ведущей из села в поле. Именно по ней должен был возвращаться муж. Все больше и
больше ее охватывала тревога, она уже остро предчувствовала какую-то беду. С большим упорством она продолжала идти вперед, думая лишь об одном - найти своего Шуру живым. Уже не было видно сельских огней, а она все шла и шла. Дома осталась пятилетняя дочка Люда - одна, но она спала. И за нее Тая была спокойна. И потом, соседка всегда приходила к ней на помощь, когда надо было приглядеть за ее ребенком.
      Дорогу совсем размыло. Ноги женщины утопали в грязи, и ей, беременной, очень тяжело было идти дальше. Падая, она поднималась и снова шла - километр за километром. Разные мысли стали приходить в голову, от которых ее обдавало ужасом и холодом. Она уже не думала ни о маленькой дочке, оставленной в доме без присмотра, ни о себе. Она думала


только о своем любимом Шуре. Потому что уже понимала, что с ним действительно что-то случилось, и он срочно нуждается в ее помощи.
Так она шла несколько часов. Казалось, силы уже стали ее покидать. В лесополосе Тая нашла большую палку и пошла дальше, тяжело на нее опираясь. Иногда она останавливалась, чтобы перевести дыхание, прислушиваясь, не слышно ли где ржания коня. И потом снова шла вперед.
     - Может быть, мне запеть? – вдруг к ней внезапно пришла такая мысль. – Если повозка Шуры застряла в грязи, то меня услышит Кот и отзовется на мой голос.  А голос у женщины был звонкий, сильный, красивый, и петь она очень любила. И она запела…
     - Черный ворон, что ж ты вьешься над моею головой…
     Эту песню очень любил исполнять ее Шура. По правде сказать, они оба красиво пели ее на два голоса. И она вспомнила, как впервые они вместе исполнили ее там, в Свердловске, на новогоднем вечере в военном гарнизоне. С этими воспоминаниями она продолжала свой путь по грязной дороге, даже не зная, куда уже бредет. Как вдруг Тая услышала ржание коня – Кот узнал ее голос. И она пошла на его лошадиный зов. Вот уже и повозка показалась. Точно, колеса застряли в грязи.
     - Но почему не видно мужа? Что с ним?
     Она уже не просто шла, а бежала к этой повозке. Конь топтался на месте и обессиленно продолжал ржать – как будто звал человека на помощь. Шура лежал в повозке весь в крови и без сознания. Тая нащупала пульс, он был слабый.
     - Живой! Слава Богу, ты живой! – она заплакала и стала быстро приводить мужа в чувства.
     Достала из его сумки нашатырный спирт, поднесла его к лицу Шуры, он часто-часто задышал.
     - Потерпи, мой хороший, немножко потерпи, сейчас я тебя перевяжу.    
     Она сорвала с мужа окровавленную повязку, нашла в сумке чистые бинты, вату, лекарства. Обтерла окровавленные места и наложила чистую повязку.
     - Где мы? – слабым голосом спросил ее Шура.
     - Почти дома, дорогой мой. Скоро будем дома. Тебе уже лучше?
     - Да так…
     Что было сил, женщина стала толкать тележку вперед, но она ни на сантиметр не сдвинулась. Конь пытался ей помочь, переминаясь на месте – ничего не получалось. Тогда она пошла в лесополосу, наломала ветвей и бросила их под колеса телеги…
     Уже светало, когда они с Котом вытащили телегу из грязи. Дождь уже закончился. В это время Шура окончательно пришел в сознание, но подняться он по-прежнему не мог. Бинты на его груди были опять мокрые от крови и гноя, и ему снова нужна была срочная перевязка. И снова женщина достала чистые бинты, вату, сделала раненому перевязку. Потом сняла с себя плащ и укутала им своего мужа. Оставшись в одной кофте, промокшая, рядом с конем она потащила телегу в сторону села. На следующий день Тая родила вторую дочку. У себя дома. Назвали Валей…
     В суровое для страны время эта семейная пара спасала больных животных – коров, овец, лошадей. Случалось, что колхозные лошади заразились чесоткой. Чтобы их спасти, они разместили животных на первом этаже своего дома. Ежедневно купали их в специальном растворе, делали уколы.



Вели упорную борьбу за жизнь каждой лошади, каждого коня. И благодаря этому их упорству животные выздоровели и выжили…
                                                   ***
      …9 мая 1945 года. День Великой Победы Шура и Тая  встретили на работе, на колхозной ферме. Ликовало все село. Да что там, село, ликовал весь народ, весь мир! На центральной сельской площади организовали концерт, и их старшая шестилетняя дочка Люда прочитала стихотворение «Жди меня» К. Симонова.
     - Оно будто бы про нас, - сказал жене Шура и нежно прильнул ее к себе.
     - Не я одна ждала, многие дождались своих родных с фронта.
     - А я не только об этом. Ты не только ждала, ты спасала меня. Всегда. Как я выжил, будем знать только мы с тобой… Правда?
     - Тая ничего не ответила мужу, она просто уткнулась лицом в его плечо и заплакала. От радости и счастья. Войне конец…
     Время летело быстро. Майскую весну сменило лето, затем осень и снова зима. Рана в груди Шуры так и не затягивалась, и Тая по-прежнему делала мужу перевязки. Наступил желанный 1949 год. Почему желанный? В семье ожидали третьего ребенка, и Шура надеялся, что обязательно родится мальчик. Он очень ждал сына! И действительно, в их счастливой семье появился долгожданный сын. Назвали Виктором.
     - Пусть у нас растет Победитель. Правда, жена?
     - И в честь твоего брата Виктора. Как он там теперь в Австрии? Уже пять лет там служит…
      Шло время. В жизни этой простой русской семьи началась новая полоса. Шуру перевели на должность ветеринарного врача в Дубовскую районную ветстанцию. В Дубовке Шура с Таей обустроили собственный дом – купили его в с. Соляное и перевезли на баркасе через Волгу. А рана в груди бойца по-прежнему сочилась, была открытой. Усилились и боли в груди, с каждым годом ему все труднее было дышать. Очень часто он уставал даже от малейшей физической нагрузки.
     - Оперироваться тебе срочно надо, - как-то, заметив его очередную быструю усталость, предложила Тая. – Как бы хуже не случилось.
     - Что может быть хуже смерти, а? А эту старую клячу мы с тобой давно испугали, она к нам в дом никогда больше не придет.
     - Ты все шутить, а я серьезно, - обиделась на мужа жена.
     - Где оперироваться, у кого? Помнишь, как доктор сталинградский сказал: надо «окно» на спине вырезать. А я на это никогда не соглашусь. Мало мне
дыры в груди, так еще и на спине соорудят. И что я тогда буду делать? Нет, еще подождем немного. Может, на ВТЭК что-нибудь решат, в Москву направят оперироваться…
     Тая только тяжело вздохнула и молча махнула рукой. Ежегодно ее Шура проходил медкомиссию во ВТЭК. И что странно, вместо первой группы, с которой он вернулся с фронта, ему вскоре дали вторую, а затем и вовсе третью группу инвалидности. Дескать, мол, работать можешь, ну и работай, зачем зазря пенсию по инвалидности платить.
     На очередном заседании ВТЭК на рану Шуры обратил особое внимание военный хирург И.И. Русин, возглавлявший тогда Дубовскую райбольницу.
     - А что если мы не будем трогать спину инвалида, а попробуем все-таки убрать свищ со стороны груди? – задал он вопрос врачебной комиссии, глядя на рентгеновские снимки Шуры. – По всей видимости, у него уже нет правой


доли легкого - сгнило. Дальше может быть хуже.
     С этой вестью Шура пришел домой и сообщил жене о своем решении оперироваться у Русина.
     - А как же Москва? Тебе так и не предложили операцию в военном госпитале? Я так и знала, - возмущалась Тая.
     - Ты так сильно не переживай, дорогая. Помнишь Пашку Карагодина?
     - Это тот, который учился с нами в агрошколе в тридцать шестом?
     - Ну да. Он еще и за тобой ухлестывал. Или забыла, как он вечерами стоял под твоими окнами общежития? Я все помню.
     - Когда это было-то! И что Пашка?
     - Он тоже комиссию ВТЭК со мной проходил. Говорит, толковый этот хирург Русин, просто золотые руки. Он многим жизни спас, и во время войны и после нее. Пашка тоже собирается у него оперироваться. Может, рискнем на операцию в Дубовке? На что нам сдалась эта Москва?..
      Наступил апрель. Апрель мирного 1953 года. Шуру готовили к сложной операции. Иван Ильич, «хирург с большой буквы», - так величали его все больные, в действительности был блестящий диагност. Глядя на больного, он сразу понимал, с чем имеет дело и осложнения чуял прежде, чем они начинались. Это божьей милостью был хирург, и поэтому оперироваться у него – это всегда вселяло надежду на полное выздоровление. Его любили больные, любили и доверяли ему. Он им казался своим человеком, как бы случайно оказавшимся в этом мрачном больничном мире. Хотя при нем в Дубовской районной больнице  был образцовый порядок  - какая-то леденящая чистота и крахмальное шуршание обходов. Но все же сохранялся сковывающий страх перед чем-то непостижимым, происходящим за глухой дверью операционной…      
     Операция Шуры уже длилась несколько часов. Его старенькие родители молча ожидали результата в коридоре больницы. Тая то подходила к двери операционной, то выходила в коридор, посмотреть, как там свекровь со
свекром. Мать мужа постоянно что-то шептала, как выяснилось, читала молитвы. Его отец, не шевелясь, сидел с запрокинутой назад головой, в своих думках. Увидев невестку, они ничего у нее не спрашивали, а только смотрели на нее. Да и Тая ничего им не говорила. А что было говорить, если она сама ничего не могла знать. Тут прибежала дочка Валя.
     - Поздравьте, меня приняли в пионеры, - с восторженной гордостью она прямо с порога заявила бабушке с дедушкой и маме. На ее груди алел новенький пионерский галстук.
     - Поздравляю, доченька, - Тая обняла девочку. – Вот ты теперь какая у нас большая.
     - Мама, а ты папе потом расскажешь, что я стала пионеркой?
     - Конечно, расскажу, да ты сама ему об этом потом и расскажешь.
     После этих слов Тая вдруг уткнулась в дочкино плечо и замолчала. Ее тревоге не было конца.
     - Ну, почему так долго длится эта операция? Что там с Шурой, как он? Врачи сказали операция очень сложная и у мужа слабое сердце. А тут еще легкое сгнило, ребра. Как он перенесет наркоз?
     Она, конечно, понимала, что у дочки праздник, но в ее голове были совсем другие мысли. Она то и дело ходила по коридору и думала, думала, думала… Счастлива ли она была с мужем все эти годы? Конечно, счастлива, хоть и много всего было вокруг тревожного, непонятного, страшного.


Она твердо знала, что жили они с Шурой, как надо, и судьба пока миловала их. Вдруг Тая заметила, с каким пристальным вниманием и надеждой за всеми ее движениями наблюдает свекровь. Села возле старушки и стала успокаивать, то ли себя, то ли ее.
     - Мама, у Шуры все будет хорошо. Верь!
     - И правда, мать, если Тая так сказала, значит, так тому и быть, - тихо проговорил свекор. – Она все знает, ей сердце подсказывает. Помнишь, как она нас уверяла, что жив Шурка? И точно, живой домой вернулся. Ничего, врачи тоже знают, что делают…
     Вышла медсестра, позвала Таю.
     - Операция закончилась, сейчас Иван Ильич выйдет и все вам расскажет. С виду серьезный и суровый, военврач Русин шел по коридору с улыбкой на лице.
     - Жив твой вояка и дальше будет жить, - сказал он взволнованной женщине.- Вовремя мы его прооперировали, уж очень все запущено у него внутри - много крови потерял. Не все, правда, осколки из него вытащили, но главное – удалили сгнившее легкое и несколько ребер. Еще бы год, два и тогда навряд ли могли бы его вернуть к жизни.
     - А можно я останусь возле мужа в эту ночь? Я могу ухаживать и за другими больными, - с мольбой в голосе Тая глядела на врача.
     - Что ж, лишние руки по уходу за больными нам очень нужны. Оставайся, только домашних предупреди. Я слышал, у вас трое детей.
     - У меня свекровь со свекром приехали, приглядят.
     Иван Ильич утвердительно махнул головой и пошел в ординаторскую…
     Эти первые часы и первая ночь после операции казались Тае вечными. Они действительно были самыми тяжелыми. Шура все еще не приходил в сознание. Он тяжело дышал, и ему постоянно меняли кислородные подушки.
Еще до операции они с мужем условились, что если ей разрешат ухаживать за ним в первую послеоперационную ночь и ему совсем будет худо – станет умирать, то он даст ей знак пальцами левой руки.
     Тая сидела возле больничной койки мужа, пристально за ним наблюдая. Приблизительно в полночь ее муж пришел в сознание. Она поторопилась
сообщить об этом доктору. Но разговаривать Шура пока еще не мог – на нем была кислородная маска. Он пристально все смотрел и смотрел на свою любимую жену, иногда закрывая свои усталые глаза. Тая постоянно держала в своей ладони пальцы его левой руки, как условились до операции. Немного расслабившись, ее потянуло ко сну. Но она сдерживала свою дремоту и тихонечко пела у изголовья своего самого дорогого человека. Вдруг она почувствовала, как напряглись и дернулись его пальцы и тут же ослабели. Шура дал знак…
     Она попробовала нащупать пульс мужа, но он не прощупывался. Женщина кинулась из палаты в коридор и закричала, что ее муж умер. Хирург Русин словно ожидал такого исхода, он постоянно находился в ординаторской. Он не просто вошел в палату, он влетел в нее быстро и стремительно. Дал команду сделать какой-то укол, принесли несколько кислородных подушек. Прибежала и хирург Г.С. Плотникова, что ассистировала Русину во время операции. Благо, она жила рядом. Возле мужа столпилось много медиков. Тая стояла в углу палаты и испуганно за всеми наблюдала.
     - Отче наш, иже еси на небеси… - она закрыла глаза и все твердила и


твердила молитвы, какие только знала и просьбы, обращенные к Богородице.
     - Помоги, Богородица, моему Шуре, пожалуйста, помоги! Не оставляй моих деток без отца…
     Две минуты ее Шура был мертвым…
     - Везучий ты, вояка и сильный! А значит, жить будешь!
     Тая как будто бы очнулась от этих слов и подбежала к постели мужа.
     - И жену свою благодари, она у тебя молодец! Вырвала тебя из объятий смерти…
                                                  ***
     Утро озарило больничную палату ярким солнечным светом. Весело щебетали за окном воробьи на тополях. Тая все смотрела и смотрела пристально на этих птах и искренне улыбалась, как тогда, зимой в Кемерово.
     - Подойди,- услышала она такой знакомый и такой родной голос мужа. – Спасибо…
     - Ну, что ты, дорогой мой. Это тебе спасибо, что не поддался смерти и выжил. И Ивану Ильичу спасибо, и Галине Сергеевне. Все они были тут, с тобой. Я сейчас спущусь на минутку вниз, посмотрю, не пришли ли твои родители. Надо им сообщить, что все хорошо. И сразу к тебе вернусь.
     Тая попросила медсестру посидеть в палате возле мужа, пока она спустится к его родителям. Ведь они обещали прийти в больницу утром.
Когда она, улыбающаяся, вышла в коридор больницы, перед ней в оцепенении стояли все: ее мама, сестра, брат, свекровь, свекор.
     - Страшное уже позади. Шура очнулся и будет жить!
     - Мы уже все знаем,- сказала ей сестра Клава. - Ты у нас молодчина!
     И тут внезапно свекровь упала перед невесткой на колени и стала со слезами целовать ей руки и ноги, подол платья.
     - Доченька, Таечка, милая моя, спасибо, большое спасибо тебе за сыночка моего! Дай бог тебе здоровья! Прости, меня за все прости…
     - Мама, не надо, встань, пожалуйста!
     Тае было неловко, что старая женщина ползает перед ней на коленях. Она помогла ей подняться. Женщины крепко обнялись и долго так стояли, не
разнимая рук – мать и жена. В приемном покое плакали все, кто видел эту картину. Потом по городу долго ходили разговоры, как свекровь благодарила невестку за спасение сына. Ведь спасение было не только в том, что невестка вовремя позвала врача, а и в том, что долгие годы, почти 13 лет, Тая боролась за жизнь своего мужа. Хранила любовь и преданность своему любимому человеку. И всегда верила, что он обязательно выздоровеет.
     Через два года после этой операции у них родился четвертый ребенок. Это была я…
                                                  ***
     Зима девяносто первого года выдалась снежной. Но Таю уже не радовали ни эти сугробы, ни резные снежинки. Февральским вьюжным, но солнечным днем хоронили Шуру, ее любимого Шуру. Студенты зооветтехникума, где муж работал в последнее время, несли на красных подушечках портрет ее мужа и его боевые, трудовые награды: медали «За отвагу», «За оборону Сталинграда», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», «За трудовое отличие», орден Великой Отечественной войны. Было много людей, говорили какие-то речи. Но она ничего не слышала, а только смотрела и смотрела на  истерзанное болезнью лицо мужа – в последний раз. Рядом с ней были все четверо ее детей, зятья и невестка, девять их внуков и правнучка.


Не было только его, заботливого, надежного, родного человека – Шуры, с которым вместе они прожили почти пятьдесят три года, не считая двухлетней дружбы.
     Лишь только с ним она могла говорить обо всем – самом трудном и самом страшном, самом интересном и волнующем. И лишь за него ей можно было держаться всю жизнь, потому что он был надежным и сильным человеком. Но ведь и сама она была такой же. И Шура часто говорил ей об этом.
Почему так страшно венчается каждая человеческая жизнь? Как примириться ей с этой болью, с этой потерей? И как теперь она будет жить без него?
                                                    ***  
     Без Шуры Тая прожила одиннадцать лет. Все эти годы на веранде ее с Шурой дома по-прежнему стоял сундук из кедра – первая их мебель. Семейная реликвия. Иногда она подходила к нему, гладила его и уносилась памятью в их общее прошлое. Кого она там видела, с кем встречалась и мысленно разговаривала? Долго не засыпая по ночам, Тая то и дело уплывала в свои миры, которые были непонятны ни ее детям, ни внукам. Нет, она не была одинока, ее окружали заботой все их четверо детей, девять внуков. Она радовалась появлению и новых правнуков. А глядя на них, мысленно благодарила своего Шуру за верность и долгие совместные счастливые годы. Но с каждым последующим годом без него, с каждой бессонной ночью, она понимала, что скоро покинет этот живой мир. И надеялась, что там она непременно встретит своего Шуру. Какое счастье!..
     Таю хоронили весной все их четверо детей, невестка, (зятья ушли рано), девять внуков. В их с Шурой семье было на тот момент уже семь правнуков. Спустя годы в этой семье опять появились маленькие дети – еще четыре
правнука. И до самой смерти, длинными и ненастными вечерами, Тае постоянно чудилось, будто легкие шаги Шуры сворачивали к калитке их дома…
  
                         Ольга Бочкарева,
               член Союза журналистов России  
    
    



Информация добавлена: Ольга Бочкарева



Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Сайт «Солдаты Победы» —
лауреат конкурса
«Слава РОССИИ» 2014 г.
Фонд содействия развитию духовно-нравственных ценностей «Память побед»

Проект «Формирование и продвижение идеологии евразийской интеграции на основе традиционных ценностей, эстафеты поколений и сохранения памяти Победы»

РВИО

РВИО Москва

Книга «История, рассказанная народом»

"Почта ПОБЕДЫ"

Письма Бессмертного полка

Торговый дом "БИБЛИО-ГЛОБУС"

Книга Победы

"Народный Покров Победы"

Помним, чтим, храним

"Искусство - фронту"

Они сражались за Родину!