ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Автобиографическая повесть



Москва, 2010

С открытой душой (предисловие к книге)

Прошло около четверти века, как я познакомился с автором этой книги. В Борисе Васильевиче я сразу увидел человека подтянутого, подвижного и очень доброго. А доброта – это качество, присущее людям, которые неразрывно связаны с природой и как живой организм воспринимают окружающую среду. Ну а к таковым относятся, пожалуй, все пчеловоды. Коновалов – тоже пчеловод.
Помню, как с членами общества охраны природы из посёлка Томилино, среди которых был и Борис Васильевич, мы встречались в здешнем лесопарке, и они с тревогой говорили об антропогенном факторе, отрицательно сказывающемся на состоянии среды обитания. И они не только говорили, но и старались делать так, чтобы отношения человека с природой строились на гармонической основе. Были готовы защитить каждое зелёное насаждение, вести борьбу за чистоту водоёмов. А Борис Васильевич ещё много лет назад по всей своей улице разместил молодые саженцы, которые выросли, став огромными деревьями, создавая уют и освежая воздух. Да и интересы людей он, как мог, отстаивал. Недаром земляки выбирали Коновалова депутатом поселкового Совета.
Видя, как из него ключом бьёт энергия, трудно было подумать даже, что он – ветеран Отечественной войны, с боями прошедший от Ржева до побережья Балтийского моря вплоть до освобождения Кёнигсберга, не единожды раненный и контуженный. А ведь и в мирной жизни он вёл себя как в бою, не пасуя перед трудностями.
Летом 1989 года, зная, что Борис Васильевич со своими пчёлами готовится выехать на кочёвку, я попросился к нему в помощники. Дорога неблизкая – в Рязанскую область, и выехали ещё до наступления рассвета, чтобы добраться до места будущей стоянки, пока не проснулись пчёлы. На прицепе за «Волгой» – десять лёгких пенопластовых ульев (это, кстати, ноу-хау самого Коновалова). Пока ехали, образовался небольшой караван – к нам по пути следования присоединились ещё несколько пасечников – членов Жуковского товарищества пчеловодов, председателем которого в то время был Борис Васильевич.
В местах, куда мы направлялись, буквально перед нашим прибытием прошёл сильный ливень, и речка, которую в обычное время едва ли не в галошах можно перейти (а нам через неё предстояло переезжать), вдруг разгулялась-вздыбилась, и вода в ней прибывала и достигла уже уровня колёс. Поехать в объезд – потерять час, а пчёлы начали шевелиться – пора на волю.
– Не терять время! – прозвучал голос Бориса Васильевича, как будто команду «в атаку!» давал на передовой. А сам уже съезжал с берега.
Но, чуть опередив его, первым ринулся на своём «Москвиче» пчеловод Александр Афанасьевич Найдёнов. Вода оказалась «по брюхо» его лошадёнке, и она замерла, достигнув середины реки. А Коновалов на «Волге» с прицепом проехал рядом и благополучно выкатился на противоположный берег. На помощь к застрявшему «Москвичу» устремилась «Нива» другого пчеловода и, взяв на буксир, вытянула. Тем же способом успели переправиться и остальные «кочевники».
Весь процесс форсирования разгулявшейся речки прошёл быстро, в считанные минуты. А если бы чуть замешкались, то ни о какой переправе не могло быть и речи – разве что на танке удалось бы преодолеть на глазах вздувшийся поток. « Как на войне,» – подумал я тогда про себя, и уже позднее слышал рассказы ветерана, как в войну в более сложных условиях да под обстрелом доводилось ему переправляться через различные водоёмы.
А однажды довелось мне побывать в Московском клубе пчеловодов, где проходила ежегодная выставка и пасечники-любители делились опытом, показывали свои новинки, изобретения. И посетителей пришло много. А когда в зале появился Коновалов, его тут же обступили и пчеловоды, и любители мёда, засыпав разными вопросами. Одних, например, интересовало, как оценить качество того или иного мёда, других – лечение с помощью пчёл и вырабатываемых ими продуктов. Коновалов охотно, со знанием дела отвечал на них.
Мне стало также известно, что он нередко в различных аудиториях Москвы и Подмосковья выступает с лекциями о целебных свойствах продукции пчеловодства. А ведь то, что он рассказывал людям, им самим на себе испытано: он, благодаря пчёлам, сумел избавиться от ряда недугов, а болезни его представляли собой не что иное, как «награды», полученные на фронте. Это последствия ранений и контузий, длительного пребывания то в студёных, то в сырых окопах. В 37 лет у него появились приступы стенокардии. Перевалив за сорок, перенёс инфаркт миокарда, а в 69 произошла отслойка сетчатки глаза.
Когда о Коновалове я рассказал коллегам из газеты «Сельская жизнь», они попросили меня написать о нём. В 1990 году на газетной полосе появилась моя корреспонденция «Крылатые лекари» о том, как Борис Васильевич, благодаря пчёлам, обрёл себе вторую жизнь. Не одна тысяча откликов со всех уголков страны посыпалась в редакцию, не меньше получил их и сам пчеловод. Читателей интересовало всё, что связано с апитерапией (лечением с помощью пчелопродуктов). Борис Васильевич был озадачен:
– Как же я отвечу на все письма, если их более двух тысяч? – спрашивал он у меня. Авторам некоторых уже успел написать.
Я предложил ему отобрать наиболее типичные из писем и подготовить общий ответ. И такой его ответ на вопросы читателей был опубликован в газете. Ему ведь не популярность какая-то была нужна – как человек, многое испытавший в жизни, он искренне хотел помочь людям в том, в чём они нуждались. Помочь в обретении здоровья.
Уже шесть лет, как Борис Васильевич ослеп на оба глаза. Причина – отслойка сетчатки, которая не поддаётся никакому лечению. И даже в таком положении он духом не падает. Слушая радио, узнаёт, чем живёт страна. Радуется, если есть какие-то отрадные моменты, переживает, узнав о всевозможных неурядицах.
У него давно была мысль написать книгу о пройденном пути. Долго её обдумывал. Потом, не спеша, воскрешая в памяти то, что происходило в жизни, кассета за кассетой стал наговаривать на диктофон свою автобиографическую повесть. А я стал добровольным помощником ветерана, переводя в бумажный текст его воспоминания.
Война длилась четыре года. Из них три выпали на долю Бориса Коновалова. Вдуматься – это изнурительные, истощающие и тело, и душу годы. А каково было в окопах, подчас сырых и холодных, да под градом осколков и пуль, среди разрывов снарядов и мин? Поражаешься выдержке и воле тех, кто перенёс это суровое испытание. Достойно прошёл их и Борис Коновалов.
Повесть Бориса Коновалова можно бы назвать дневником солдата, если бы он вёл записи. Но записей нет, и вот, напрягая память, он день за днём восстанавливает те фронтовые картины. А можно назвать это и летописью фронтовых дорог. И что следует отметить, автор доподлинно воспроизводит бытовую сторону жизни там, на войне, на передовой. А ведь, находясь на передней линии фронта, солдаты не только стреляли по врагам и не только бросались в атаки, но им надо было и завтракать, обедать, ужинать. И вздремнуть час-другой, даже оставаясь в окопах. То есть, жизнь и там требовала выполнения своих законов, и законы эти соблюдались.
Решив написать книгу, Борис Васильевич думал о будущем своих потомков, о будущем страны. Он адресует свою повесть молодому поколению.
Его волнует здоровье людей точно так же, как и своё собственное. Он никогда не мыслил себя обособленным субъектом общества, всегда с готовностью делился с другими тем, что имеет. И сейчас хочет того же. И есть чем поделиться ему: его знания о пчёлах и целебных свойствах вырабатываемых «крылатыми фармацевтами» продуктах – это бесценное достояние пчеловода. Желая сделать доступными для многих свои рецепты здоровья, Коновалов решил поведать о них. Уверен, получив в руки это издание, читатели с благодарностью отзовутся и о книге, и о её авторе.

Михаил Ложников,
Член Союза писателей России,
Заслуженный работник культуры
Российской Федерации

Глава первая
Равняясь на старших


Корнями – муромский

Муром. В самом названии этого города чувствуется овеянная легендами и преданиями глубокая старина. И даже звучит слово «муром» как-то таинственно, завораживающе. «Из того ли-то из города из Мурома, из того ли-то села из Карачарова выезжал удаленький дородний добрый молодец…» – читаю в школьном учебнике литературы былину о славном Илье Муромце, и мне этот всеми любимый народный герой представляется в облике моего родного отца. Нет, папа не отличался богатырской силой. И всё же рост он имел высокий, осанку стройную. Но главное – тоже из Мурома. Вот это и будоражило моё, двенадцатилетнего мальчугана, воображение. Ведь сам древний город – родина моих предков, моего отца.
Дед Фёдор Коновалов служил у богатых муромских купцов, и было у него десять детей. Отец мой Василий Фёдорович, уже окончив школу, решил начать самостоятельную жизнь. Он отправился в Москву и устроился на работу в большом магазине (это теперешний ЦУМ). Но личная жизнь его сложилась отнюдь не гладкой.
Первая неудача постигла отца моего на любовном фронте. Он крепко полюбил красивую девушку по имени Аня, и всё между ними, казалось, складывается хорошо. Папа готов был сделать ей предложение, но как человек, привыкший ко всему подходить основательно, решил сначала создать базу для семейной жизни: покупает земельный участок в посёлке Никольском и строит дом. А когда окунулся в эти хозяйственные заботы, у него, видимо, уже не оставалось времени, чтобы почаще наведываться к своей зазнобушке. Зато его дружок Коля Волков, считавшийся неотразимым сердцеедом, не упустил случая, чтобы воспользоваться долгим отсутствием отца, и решил отбить у него невесту.
И вот отец, счастливый оттого, что закончил возведение собственного терема, возвращается в Москву и узнаёт, что намечена свадьба Николая с Анной. Нетрудно представить, что он испытал при этом. Хотя папа с ума не спятил, но он долго не мог места себе находить. Естественно, между ним и Волковым дружба прекратилась. Другие девушки, с которыми знакомили приятели, его не интересовали. Он продолжал любить Аню.
Волков, женившись, тоже обзавёлся собственным жильём, причём, в том же Никольском, словно издеваясь над моим отцом. У него и Анны родились два сына с разницей в возрасте на два года. Но жена его, как выяснилось через некоторое время, не была счастлива от супружества – муж оказался человеком лёгкого поведения. Он всё реже стал появляться в Никольском, доходили слухи о его новых любовных романах.
Отец мой видел, как страдает обманутая женщина, да и самому было не по себе. И он не мог долго терпеть такого положения – решительно направился в дом Волковых и сказал Анне:
– Я люблю тебя по-прежнему. Давай разводись с Николаем, и мы с тобой поженимся.
– Куда мне с двоими детьми? – неуверенно отозвалась она. Но папа был непреклонен:
– Твои дети станут и моими детьми. Хуже им не будет. Зачем тебе страдать самой и мучить сыновей? Решайся.
И моя будущая мама решилась: она порвала всё, что было с прежним мужем и, оформив с ним развод, переселилась к человеку, который её преданно любил. С нею – оба сына: Леонид и Вячеслав. А третьим ребёнком стал я, родившийся в 1922 году, но уже от второго мужа, то есть, Василия Фёдоровича Коновалова.
Величали мою маму Анна Августовна. Её отец Август Антонович Фриш, обрусевший немец, жил в Москве и работал старшим мастером на ткацкой фабрике.
Когда установилась советская власть, отец мой стал работать ведущим специалистом в Главном управлении «Союзстеклофарфор», и ему часто приходилось ездить в командировки по предприятиям отрасли. В 1927 году он продаёт дом в Никольском и строит новое жильё в посёлке Томилино тогдашнего Ухтомского района. Тяжёлая жизнь – постоянные заботы о том, чтобы создать нормальные условия для семьи; напряжённая работа на производстве; излишние, может быть, переживания за всё, что происходило вокруг – всё это не могло не сказаться на папином здоровье, и в 1932 году, когда я уже достиг десятилетнего возраста, его не стало. Ушёл из жизни, не успев полностью завершить строительство дома. Мама осталась одна с тремя ещё не достигшими совершеннолетия сыновьями. Но она делала всё, что была в состоянии делать, для нас: всячески старалась дать нормальное образование, вывести, как говорят, в люди своих детей. Я всегда помнил и помню до сих пор её доброту, старания и терпение, которые проявляла ради нас.


«Бери пример с братьев»

Лёня, мой старший брат, окончив семилетку, поступил учиться в Московский электротехнический техникум. А Слава уже после десятилетки устроился работать на завод и стал студентом вечернего отделения машиностроительного института. В выходные дни они вместе отправлялись на железнодорожную станцию и подряжались разгружать вагоны – заработанные деньги не были лишними для них, уже взрослых по сути парней.
Мамина зарплата (она работала завхозом в школе) едва позволяла нам концы с концами сводить, и о том, чтобы достроить дом, не могло быть и речи. И мама решается на крайнюю, вынужденную, меру: продаёт часть дома (причём, большую часть), оставив себе две комнаты и террасу.
Мама все годы моей учёбы вдалбливала мне, чтобы я брал пример со своих братьев. Старший из них, уже после окончания техникума был призван на службу в Краснознамённом Балтийском Флоте. Служил радистом на крейсере «Артём». Вернувшись в гражданскую жизнь, стал работать в 11-ом таксомоторном парке главным инженером.
Второй брат, окончив институт, устроился на московский завод «Котлотопстрой». Стал он там начальником крупного цеха. Но ему этого было мало. Ведь тридцатые годы минувшего века – это для молодёжи время стремлений к чему-то необычному, романтическому и героическому. И Вячеслав наш мечтает о небе. В часы, свободные от работы, по выходным дням он посещает аэроклуб ОСОАВИАХИМ (так называлось в те годы добровольное оборонно-спортивное общество). Изучает теорию, летает на самолёте ПР-2. Но первая попытка поступить в Борисоглебское лётное училище успехом не увенчалась – его не приняли из-за недостаточной физической подготовки.
Упорства в достижении поставленной цели братьям моим было не занимать (недаром же и мама твердила мне: «Бери пример с братьев»), и Вячеслав после первой неудачи не впадает в уныние – год активной работы над собой, и он успешно проходит медицинскую комиссию, его зачисляют в лётное училище. Закончив училище с отличием, получает квалификацию пилота, и ему присваивают воинское звание «лейтенант».




Чуть не стал артиллеристом

А мне вот в детстве не очень-то везло. Часто болел, поэтому не мог похвастаться хорошей учёбой в школе. Братьям своим по-хорошему завидовал, и, как того требовала мама, хотелось быть похожим на них. И я мечтал стать военным, как Вячеслав. И вот, уже будучи семиклассником (а седьмой класс – выпускной в семилетней школе), от своего однокашника Кости Кунашёва узнаю, что в Москве недалеко от станции метро «Дворец Советов» открылась 2-я артиллерийская спецшкола и принимают туда с семилетним образованием. Подаю документы в данную школу и становлюсь курсантом. Это было в 1938 году.
С первых дней учёбы мы стали принимать участие в подготовке к военному параду на Красной площади в честь 21-й годовщины Великой Октябрьской Революции, который по традиции должен был состояться 7 ноября. Много внимания уделялось строевой подготовке. В середине октября нам выдали красивую курсантскую форму со скрещёнными стволами пушек в петлицах на кителе. Теперь уже на занятиях по строевой подготовке маршируем в форменной одежде.
Ноябрь принёс в Москву тёплую солнечную погоду. В приказе Министра обороны, посвящённом проведению военного парада в честь 21-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции, в частности, говорилось, что форма одежды у участников – летняя. Но у погоды свои законы, и ничьим приказам она не подчиняется, И к 7 ноября погода резко переменилась – выдался холодный, с порывистым ветром день. А мы должны были маршировать по Красной площади в летней форме. И после парада ещё неблизкий путь до посёлка Томилино, то есть, до своего дома. В результате я так продрог, что заболел воспалением лёгких с последующим осложнением – воспалилось левое ухо.
Проболел я до Нового года, пропустив таким образом всю вторую четверть. В спецшколе меня предупредили, что с таким отставанием я не могу продолжить учёбу наравне с другими и если есть желание возобновить занятия, то это можно будет с первого сентября, то есть, начинать как вновь поступивший.
– Так дело не пойдёт, – сказал, как отрезал, старший брат.
– Нет никакого смысла болтаться без дела столько времени, чтобы начинать опять с нуля, – вторил ему Вячеслав.
Братья устроили меня в школу фабрично-заводского ученичества (ФЗУ) при 37-ом бронетанковом заводе ( через пару лет она была преобразована в ремесленное училище). В 1941 году, когда мы проучились два года, нас решили приблизить к производству – нашу группу перевели непосредственно на завод в инструментальный цех, то есть, нам дали возможность осваивать рабочую профессию в самом трудовом процессе. Меня назначили помощником мастера, и моей обязанностью стало распределение работ. Такое решение исходило от начальника цеха на том основании, что я один из всей группы имел оценку «отлично» по чтению чертежей.
Работа нравилась, делал я увлечённо то, что мне было поручено, и уже начал чувствовать себя частицей большого, дружного трудового коллектива. А какую испытывал радость, когда получил первую зарплату! Успел-то проработать всего полмесяца. И решил сделать подарок маме: купил керосинку. Молодым читателям, которые не то что не видели, а, возможно, и даже не слышали, что это такое, поясню: керосинка – это бытовой прибор, на котором варили или подогревали пищу.


«Предательство!» – воскликнул брат

20 июня 1941 года. Закончилась очередная рабочая смена, и я возвращаюсь к себе домой. Открываю калитку и вижу брата Вячеслава. С ним его товарищ, и тоже лётчик.
– Здорово, рабочий класс! – приветствует меня брат. – А мы вот решили немного отдохнуть. Дали нам отпуск на время ремонта двигателей. Сняли их со всех самолётов, а нам сказали: «Гуляйте, пока не вызовем.»
И Вячеслав в самом деле решил гульнуть, пригласив на воскресенье (а это через день) всех своих друзей к себе в гости. А 22 июня, поднявшись утром, он включил радио и прибавил звук так, чтобы на улице было слышно, и, выйдя во двор, начал заниматься физзарядкой, а потом обливаться водой. Потом оделся, привёл себя в порядок и начал готовиться к встрече гостей.
В девять утра из репродуктора-«тарелки» раздался взволнованный голос диктора, который сказал, что будет передаваться срочное сообщение. Затем к гражданам всей страны обратился Председатель Совета Министров СССР Вячеслав Михайлович Молотов. Он сообщил о том, что на территорию нашей страны без объявления войны, вероломно вторглись немецко-фашистские войска. Из уст главы правительства мы узнали, в частности, и о том, что немецкая авиация разбомбила наши аэродромы, расположенные в Прибалтике, Белоруссии, на Украине. Услышав это, брат мой схватился обеими руками за голову, и закричал:
– Предательство!
Вот какой «отпуск» был устроен ему и тысячам других лётчиков, сняв двигатели с их самолётов, стоявших недалеко от западных границ страны. А ведь по сути превратили их в неподвижные мишени для вражеской авиации в самый канун фашистской агрессии. По некоторым сведениям, три тысячи наших самолётов, прикованных к земле по распоряжению кого-то, а не в небе были уничтожены в первый же день войны. Масштаб такого чудовищного злодеяния сумел сразу же оценить Вячеслав, и они с товарищем, быстренько перекусили и, собрав чемоданы, отправились в штаб Военно-Воздушных Сил.
Через неделю мы получили письмо от брата. Он писал, что летает на истребителе и защищает воздушное пространство большого промышленного города.
Спустя несколько дней, сразу две повестки пришли в наш дом: одна – на имя старшего брата Леонида, другая была адресована мне. Нас обоих вызывали в военкомат. Леониду дали направление на Дальний Восток, а мне сказали:
– Продолжай работать на заводе. Сейчас ты там нужнее.


Живём в условиях войны

В первые дни войны воздушное пространство над Москвой плохо защищалось. В ночное время немецким самолётам удавалось прорываться и сбрасывать на столицу свой смертоносный груз. Одна из бомб упала на территорию Донского монастыря, где был похоронен мой отец. Уже после окончания войны мы с мамой решили посетить его могилу, но не нашли. Нам сказали, что как раз в это место угодила бомба, и долго ещё оставалась образовавшаяся от неё глубокая воронка. Позже её засыпали и устроили там цветочную клумбу.
Уже к концу июня 1941 года заметно усилилась система противовоздушной обороны. А немецкую пунктуальность можно было чувствовать по воздушной тревоге: она всегда раздавалась в семь часов вечера, когда фашистские самолёты подлетали к Москве. Но им всё труднее становилось преодолевать воздушное заграждение – полётам стервятников препятствовали аэростаты со свисающими от них тросами. Некоторые всё же ухитрялись проскочить и бомбили город, а сбрасывали не только осколочные или фугасные бомбы, но и веером рассеивали зажигательные.
Наш бронетанковый завод стал работать в две смены. Одна смена трудилась с семи утра до семи вечера, а вторая, соответственно, с семи вечера до семи утра. В ночную смену, как только раздавалась сирена воздушной тревоги, мы, надев грубые брезентовые перчатки, поднимались на крышу цеха. Если на крышу падала зажигательная бомба, хватали её огромными клещами и сбрасывали на землю или гасили в бочке с водой. Но завод наш, до того как он был эвакуирован, только один раз подвергся нападению с воздуха, и дежурившие наверху рабочие не позволили немецким «зажигалкам» прожечь крышу.
Конечно, воздушные тревоги сбивали ритм и без того напряжённой городской жизни. Скажем, закончилась первая смена на заводе, и мне, отработавшему двенадцать часов, надо на трамвае добраться до Казанского вокзала, чтобы сесть на пригородный поезд и доехать до своего посёлка. Но такое удавалось редко, потому что как раз в этот момент очень часто начинала выть сирена воздушной тревоги – весь наземный транспорт останавливался, а люди спешили укрыться в убежищах. Если же мне удавалось до сирены добраться до вокзала, то уже полдевятого был в Томилине (электрички ходили, несмотря на бомбёжки). Случалось, только к полуночи приезжал домой. А на очередную смену в заводской цех, невзирая ни на что, должен был прибыть без опозданий к семи утра.
Однажды вечером после рабочей смены, возвращаясь с завода, я решил зайти к двоюродной сестре Евгении, которая жила на Русаковской улице. Долго мы с нею беседовали. Она расспрашивала о моих братьях. Посочувствовала нашей маме:
– Как несладко даётся ей жизнь. Ну а сам ты, Боря, как чувствуешь себя в рабочем коллективе? Не обижают ли?
– Нет. На заводе мне хорошо. Рабочие люди – настоящие товарищи, – говорил я. – Только вот на душе не спокойно: ровесники мои там, на фронте, Родину защищают, а я будто шкуру свою спасаю. Просил в военкомате, чтобы меня тоже отправили воевать. Но там и слышать не хотят – у тебя, мол, бронь.
Сестра была человеком душевным и набожным. Ценила в людях честность, справедливость во всём. А мне она так сказала:
– Мысли у тебя, Боренька, правильные: Родину оберегать, страдать за неё – дело богоугодное. Но ты больно не переживай. Придёт время, и ты потребуешься там, где идёт битва с нечистью фашистской. И ты знай: я всегда буду молиться за тебя и просить Господа, чтобы Он оберегал тебя, приставил к тебе своих ангелов.
Я поблагодарил Женю за участливое ко мне отношение. Признаться, тогда особого значения не придал её словам, приписав их к эмоциональной натуре сестры. Но сказанного ею не забыл. И уже потом, спустя годы, пройдя многие жизненные перипетии, начал осознавать, что её молитвы таили в себе огромную, неведомую нам, силу.
Подходит к концу сентябрь 1941 года. Казалось, сам атмосферный воздух насыщен смрадным дыханием войны. Немецко-фашистские полчища нагло, назойливо стремятся к Москве. По сути они находятся уже на подступах к ней. Всё тревожнее становится на душе. И тут началась эвакуация бронетанкового завода на Урал. Но меня не тянуло на восток. Как и большинство своих сверстников – вчерашних школьников, комсомольцев, я хотел быть там, где решался главный вопрос: быть или не быть нашей Родине? Мы хотели во что бы то ни стало оказаться на фронте.
После очередной ночной смены я не домой поспешил сразу, а отправился в Люберецкий райвоенкомат. И документы прихватил с собой. Излагаю просьбу:
– Прошу отправить меня на фронт.
Офицер военкомата просмотрел мои документы и говорит:
– На весь ваш завод имеется бронь. А, значит, твоя работа тоже нужна для фронта, и ты освобождаешься от службы в армии.
В военкомате, как я заметил, царила напряжённая обстановка. Разговор со мной был коротким – собеседника почти не интересовали мои какие-либо дополнительные доводы.
К середине октября завод наш в основном был эвакуирован. Осталась только часть механического цеха. По сути на его основе организовали мастерские по ремонту поступавших с фронта танков. Там я выполнял всевозможные вспомогательные работы, испытывая чувство невостребованности своего труда. И решил ещё раз попытать счастья в военкомате. Но там мне ответили:
– Если ещё раз придёшь, то отправим тебя в штрафбат.
Так очередная моя попытка призваться в армию не увенчалась успехом. А в душе, как и во всём окружающем пространстве, с каждым прожитым днём становилось мрачнее. С приближением фронта многими людьми овладевало паническое состояние. В начале ноября практически все учреждения были эвакуированы из Москвы. Руководство наших мастерских тоже куда-то исчезло, и мне ничего не оставалось, как вновь явиться в военкомат. Там я увидел, можно сказать, авральную обстановку: вся документация спешно укладывалась в коробки и увозилась на автомашинах. Уже знакомый мне офицер, увидев меня, сказал:
– Ну что, Коновалов? Давай завтра приходи с вещмешком, и чтобы там были ложка, бельё, мыло, полотенце. Будет сформирована маршевая рота, и тебя включим в её состав. Надо быть здесь не позднее трёх часов.
Мама приготовила мне необходимые вещи, и в следующий день я покинул родительский дом. Прибыв в военкомат, застал там много таких же, как я, молодых людей. А перед зданием стояла подвода, в телеге лежал мешок с овсом. Мужчина лет сорока держал в руках раскрытый планшет и делал какие-то пометки. Ровно в три часа прозвучала команда:
– Маршевая рота, выходи строиться!
Уже на улице офицер вытянул левую руку и скомандовал, чтобы мы выстроились в шеренгу в три ряда. Затем он объявил, что старшим по роте назначается Филиппов Александр Григорьевич, и предоставил ему слово. В строю стояло 80 человек. Филиппов разбил нас на три группы, назначил старших групп. Говорил он о том, что в роте должна соблюдаться строгая дисциплина, подробно описал наш предстоящий маршрут. Конечным пунктом, сказал он, станет город Канаш Чувашской республики. После этого старший по роте скомандовал:
– Напра-во! Шагом марш!


В лаптях… до Канаша

Война есть война. Убивать на войне – ремесло, которое неплохо освоили вторгшиеся в пределы нашей страны гитлеровцы. Они учились ему не один год, готовясь к безжалостной схватке с советским народом – учились на практике, ведя захватнические войны со многими европейскими странами.
Да, мы, молодые патриоты, горели желанием защитить свою Отчизну, отстоять честь и независимость страны Советов. Но пока ещё плохо представляли себе, как реализовать это желание. Конечно, понимали, что солдатскому делу следует учиться: как минимум, освоить стрелковое оружие, да и строевую подготовку пройти, выучить уставы (армия есть армия). Только вот времени для этого было отпущено слишком мало.
И вот мы покидаем Люберцы. Мы – это отряд новобранцев, которых надо ещё научить держать оружие, стрелять из него, научить убивать – уничтожать жестоких врагов, которые вероломно вторглись в наши пределы. Но направляемся пока ещё не на запад, где фронт, а маршируем в восточном направлении. Вышли из Люберец и шагаем по Рязанскому шоссе, а замыкает колонну подвода. Пока ещё силы у нас свежие и шагаем довольно бодро. Через каждый час – привал. Утром следующего дня прибыли в Бронницы. В местном военкомате выдали нам талоны на питание, и мы пообедали. И тут к нашей роте присоединились ещё 15 человек. И опять команда:
– Строиться!
Идём в направлении Коломны. Когда прошли деревню Боршева, а впереди замаячило Морозово, раздался голос старшего по роте:
– Слева – стога соломы. Всем отдыхать до четырёх часов!
Хорошо, пока ещё сухо и нет морозов, полежать на свежей соломе и даже вздремнуть чуток. Отдохнув таким образом и перекусив тем, что пока ещё есть в котомках, маршируем дальше. И уже на следующее утро оказываемся в Коломне. Опять военкоматские талоны и завтрак в столовой. А ещё – очередное пополнение: к нам присоединились сверстники из других подмосковных районов, и отряд новобранцев вырос до восьмисот человек.
И опять построение, и новые километры пути через Оку и дальше. Привал в лесу, спальные ложе из еловых веток. Да ещё остановка в большой деревне, не доходя Рязани, где по распоряжению председателя колхоза местные женщины сварили в чугунах картошку и раздали нам. Мы были очень благодарны этим замечательным крестьянкам.
В Рязани к нам добавилось ещё около ста человек. Здесь мы тоже пообедали в столовой по военкоматским талонам. Дальше основной нашей пищей стала картошка. Ею нас кормили жители сёл, а в некоторых из них мы даже устраивались на ночлег. Правда, порой картошку ели без соли, но – слава Богу! – выручал нас незаменимый «второй хлеб».
Вышел я в путь в ботинках, поверх которых были надеты ещё галоши, но дорожная грязь (ведь была осень, а значит и частые дожди), а потом и подмёрзшая земля сделали своё дело: сперва поистрепались мои галоши, и пришлось их выбросить, а потом и ботинки стали «рот разевать» – начали отрываться подошвы. Но я им не позволил совсем отлететь, прикрутив проволокой. Так и продолжал маршировать, пока в одной из деревень (уже мы приближались к городу Сасово) не сжалилась надо мной совсем не знакомая бабушка. Раздавая нам варёную картошку, она обратила внимание на мою обувь, вернее, увидела то, что от неё осталось. Женщина ахнула и сказала мне:
– Как же воевать-то будешь, сынок? Нельзя же так – совсем без ног останешься…
И даже всплакнула при этом. А потом, приняв решительный вид, пригласила к себе домой. Когда мы вошли в избу, сказала мужу:
– Дед, дай две пары лаптей и пару онуч этому парню. Да научи его онучивать и покажи как лямки на лаптях завязывать.
Я, выбросив разодранные ботинки, обулся в новенькие, удобные лапти. Вторую пару лаптей добросердечная хозяйка дома велела мне положить в котомку. Я так был благодарен этой простой деревенской женщине! И до сих пор с глубокой признательностью вспоминаю о ней и очень сожалею, что даже не спросил тогда её имени. А в лаптях да онучах так тепло сделалось моим ногам, и шагать стало намного легче.
Маршируя день за днём, миновали Сасово, Касимов, пришли в Муром. И там, и тут в военкоматах выдавали нам талоны, и по ним мы кормились в столовых. Не ахти какая сытная пища (мы же понимали: на что ещё рассчитывать, когда идёт война?), и всё-таки горячий суп и каша, ну и чай, конечно, сколько-нибудь да согревали тело и душу.
Ну а Муром-то – родина моих предков. Не мог я не испытывать волнения, шагая по его улице и с любопытством озираясь по сторонам. В город мы пришли рано утром и шли по пустынной улице (помню, это была улица Ленина). Справа и слева стояли аккуратные деревянные домики с красивыми наличниками окон, высокими заборами с воротами. У каждой калитки – деревянные лавочки.
Ко мне подходит старший нашей группы и спрашивает:
– Ты, случаем, не муромский?
– Отец мой родом из Мурома, – говорю ему.
– Ты посмотри на таблички, – кивает мой собеседник, – уже десятый дом Коноваловых.
И, действительно, на многих домах я видел свою фамилию. А на одном из них, выделявшемся среди других чуть более крупными размерами, была привинчена доска со словами, напоминавшими о том, что здесь работал пекарем Алёша Пешков, то есть, Максим Горький.
В городской комендатуре старший роты получил указание относительно дальнейшего нашего продвижения. Тут дело ещё в том, что предстояло каким-то образом переправиться через Оку. Понтонный мост, соединявший берега, был разобран – в воздухе уже витали снежинки, дул холодный ветер, вот-вот нагрянет мороз и скуёт воду реки.
А пока решался вопрос о переправе, нам устроили обед прямо на привокзальной площади. Еду приготовили на полевых кухнях, установленных тут же. Затем старший группы объявляет:
– Будем ждать эшелона с эвакуированным оборудованием. Комендант распорядился остановить его и нас разместить на открытых платформах.
Так оно по сути и произошло, правда, с некоторыми отклонениями (это уже потом, по ходу дела) от условий первоначальной договорённости. А договаривались, что нас довезут до станции Навашино, что за Окой выгрузят, и будем мы маршировать дальше через Арзамас до Канаша. Но мы настолько успели привыкнуть к поезду (на открытых платформах с леденящим ветром!), что не пожелали покинуть его. Правда, наша группа придумала способ обороняться от холода. На платформе, на которой мы разместились, стояли огромные ящики с оборудованием. Оторвав несколько досок от них, мы нашли себе убежище в этих ящиках, в которых, по крайней мере, не ощущалось леденящего ветра.
Когда состав остановился в Навашине, старший кондуктор стал настаивать, чтобы мы ушли с эшелона. Но мы продолжали оставаться на платформах. В спорную ситуацию вмешался комендант станции: он потребовал, чтобы состав незамедлительно отправили, освободив путь, так как ожидалось прибытие военного эшелона, следующего в сторону Москвы.
Такой же спор между нашими ребятами и старшим кондуктором ещё раз произошёл в Арзамасе. Но ни один человек из маршевой роты не покинул поезд. А сопровождающее эшелон лицо, судя по всему, на это махнул рукой, и мы продолжили свой путь до Канаша уже не пешими, так что лапти мои не успел я износить. Но ехали очень долго – до поздней ночи следующего дня, потому что останавливались на каждом полустанке, пропуская направляющиеся на фронт составы с воинскими формированиями или с вооружением.
Уже в конце пути видели мы поля, покрытые снегом. Чувствовался морозец, пока ещё не крепкий. Но, по всему, зима вступала в свои права.


В Канаше

Далеко не в полном составе маршевая рота добралась до пункта назначения – многие из ребят, простудившись в пути, заболели. В Арзамасе и на некоторых других крупных станциях они были сняты с поезда с тем, чтобы отправить их на лечение в ближайшие больницы. И когда по прибытии в Канаш (а прибыли утром, уже под Новый 1942 год), построили нас на привокзальной площади, было очень даже заметно, как поредели наши ряды.
– Всем простуженным в здание вокзала! – раздался повелительный голос. А мы, здоровые, направились к центру города и остановились у комендатуры. Там, как видно, нас ждали, и как только колонна остановилась, к нам вышли два офицера. Подойдя ближе, один из них скомандовал:
– Шагом марш!
Теперь нас повели на городскую окраину. Там мы увидели большие конюшни, обнесённые забором. Над крышами торчали трубы, из которых шёл дым. Оказывается, конюшни приспособили под казармы, и в одном из этих помещений нас разместили. Внутри, вдоль стен – нары, на которых расстелены еловые ветки. Посередине – три печки, сделанные из железных бочек. Трое подростков носили дрова с улицы и топили печки. После долгого пути да ещё продрогшим, едучи на железнодорожных платформах, конюшня нам показалась очень даже уютной. Хотелось отдыха, но только пройдя различные организационные мероприятия, и уже после ужина, получив команду «отбой!», улеглись мы на нарах с еловыми ветками. И спали с восьми вечера до восьми утра, прижавшись друг к другу – всё-таки не могли три буржуйки как следует обогреть огромное помещение.
А конюшня, как я предполагаю теперь, служила своеобразной санитарной зоной. Дело в том, что за более, чем месяц нашего нахождения в пути мы успели обзавестись такими «друзьями», как вши и гниды. И от них предстояло избавляться.
Стряхивали их с нижнего белья, потом всю одежду «прожарили» в специальных камерах, а нас самих повели в баню. Пропарившись там, как следует, надели мягкое байковое бельё, солдатские брюки, гимнастёрки, обулись в ботинки с обмотками. В наше обмундирование входили также ватные брюки, телогрейки, шапки-ушанки и трёхпалые перчатки. А ту одежду, в которой мы прибыли, после её санобработки уложили в персональные мешки, выданные нам, и, написав на мешках свои домашние адреса, сдали представителям военной почты для того, чтобы отправить их по этим адресам. Уже когда проделали всю эту процедуру, нас переселили в настоящие казармы, где на нарах была постлана солома, а не еловые ветки.
И вот в полной военной выправке стоим на плацу, образовав замкнутый квадрат. В центре – майор и два капитана. К нам обращается майор:
– Кто хочет отправиться в запасной полк Центрального фронта, остаются на месте. А кто желает войти в состав укрепрайона города Москвы, шаг вперёд!
Я, не задумываясь, шагнул вперёд. Оказалось, что так поступила вся маршевая рота. Тут среди офицеров появился младший лейтенант, и майор сказал:
– Сейчас будем принимать военную присягу.
Младший лейтенант читает текст, и мы все хором повторяем за ним слова присяги.
На другой день выдали нам красноармейские книжки. Я раскрыл свою и прочёл, что являюсь красноармейцем 354-го батальона 2-й роты 2-го взвода 155-го укрепрайона. Укрепрайон (полное название – укреплённый район), как нам тут же объяснили – это
воинское формирование, которое выполняет оборонительные задачи в прифронтовой полосе, то есть, на территории, освобождённой от немецко-фашистских оккупантов.
Вскоре нам выдали трёхлинейные винтовки со штыками, и мы направились в сторону деревни Кармалей, что в пригороде Канаша, где находился учебный плац. Здесь командиры взводов стали заниматься с нами по строевой подготовке. И питались мы тут же, для этого были привезены полевые кухни. Пообедали (суп едим из котелка, кашу – с крышки от котелка) и возобновили занятия. А вечером, как поужинали, сержанты развели нас по деревенским домам. В той избе, куда нас привели, пол был земляной, и мы спали на этом полу, постелив солому. А хозяйка и две её дочери – на русской печи. За печкой напоминали о себе ягнята. Кстати, все избы в деревне и хлева при них были покрыты соломой. Такую картину я видел впервые в своей жизни.
В семь утра – подъём. Сняв гимнастёрки, выходим на улицу, делаем зарядку, умываемся снегом, а кто и обтирается.
А занятия на плацу продолжаются. Освоив строевую подготовку, постигаем приёмы штыкового боя. На плацу стоят соломенные чучела. По команде «Готовсь! Коли!» яростно бросаемся на них и вонзаем штыки в их «тела».
Финал учёбы – стрельба из винтовок. Нам выдали по десять патронов, и стреляем по мишеням.
К февралю учёба закончилась. Мы вернулись в казармы, сдали винтовки. Нам объявили, что в ближайшее время нас погрузят в железнодорожные вагоны и эшелон отправится в Москву. Перед тем, как тронуться в путь, старшина выдал каждому сухой паёк: десяток сухарей, по две селёдки, сахар, табак. Селёдка – чтобы в дороге зря не выходить из вагона (вода будет задерживаться в организме).
А вагоны те были маленькие, двухосные, не то что четырёхосные «пульманы». И они оказались набитыми как селёдочные бочки – по 60 человек! Каждый из нас сидел практически на согнутых ногах и на полу, и на нарах. Даже во время остановок далеко не просто было выбраться наружу – тогда из дальнего угла пришлось бы идти к выходу по головам товарищей или сидящий должен был согнуться так, чтобы тот, кто выходит, мог ногу на пол поставить. Ничего нам не оставалось, кроме как терпеть.
Питались сухим пайком. Да ещё стоял в вагоне бак с водой.


Ближе к фронту

Ехали до Москвы так долго, что я запутался в днях. На каждом полустанке пропускали эшелоны с танками, орудиями.
Подъезжая к Москве, я написал два письма: маме и нашей невестке – жене старшего брата, которая жила в Сокольниках. Проезжая станцию Томилино, я бросил на платформу письмо-треугольник в надежде на то, что кто-то поднимет его и передаст по адресу. Таким же образом поступил и со вторым письмом, адресованным невестке: проезжая над Русаковской улицей, бросил его на тротуар и видел, как одна женщина подняла мой треугольник.
Был февраль (а год – 1942-й), и на столичных улицах белел снег. Стоял солнечный день, но чувствовался мороз. Выгружались мы долго – ноги у всех затекли, и даже стоять было трудно.
Встречал нас майор, который в Канаше принимал присягу. Построившись поротно, мы направились в сторону Комсомольской площади, затем повернули в переулок, который привёл к зданию школы. Там, во дворе, стояли полевые кухни, испуская пар и дым – для нас уже готовился обед.
Стали размещаться в школе, и наша рота заняла три больших класса на втором этаже. Через час – команда:
– Взять котелки, выйти во двор и получить завтрак!
Завтрак был скудным, таким же – обед. Но ещё до обеда нам раздали самозарядные винтовки (СВТ), патронташи с патронами, сапёрные лопаты. Чуть позже выдали противогазы.
На следующий день после завтрака группа из нескольких солдат ( в их числе и я) во главе со старшиной отправилась на трёх полуторках в Томилино, на склад за обмундированием. Там выдали нам шинели, пилотки, нижнее бельё, несколько тюков байки для портянок. Когда всё это получили, я упросил старшину переехать железнодорожные пути по переезду. Он согласился. Пока они стояли на пристанционной площади, я сбегал домой. Так несколько минут удалось побывать у родного очага, повидаться с мамой – неоценимый подарок судьбы в военное время.

Пока располагались в помещении школы, была продолжена наша учёба: мы обретали навыки обращения с винтовкой СВТ с магазином на 10 патронов, осваивали противогаз. В конце февраля получили сухой паёк на двое суток. В тот же день были построены в полном боевом снаряжении и двинулись через Комсомольскую площадь, Каланчёвскую улицу на Рижский вокзал. Уже в сумерках отыскали свободные вагоны и, разместившись в них, тронулись в путь. А на следующий день выгрузились под Волоколамском.
Шли через город, только что освобождённый, имевший очень мрачный вид. Когда проходили по центральной улице, почувствовали запах горелого мяса. На улице стояли люди. Мы спросили у них:
– Отчего такой запах?
– Смотрите, – показал один из них на большое обгоревшее здание. – Это был кинотеатр. Туда немцы загнали пленных и, облив бензином, подожгли кинотеатр. Вот уже четвёртый день, как это случилось, а запах всё стоит, и дым не рассеивается.

Глава вторая
Землянки. Окопы. Первые бои

На Ламе

Вечером мы пришли в большое село Ярополец, что на реке Лама, но прошагали по нему без остановки. Перейдя реку по мосту, обосновались в деревне Малое Сырково. Наш взвод (командиром был младший лейтенант Рябов) разместился в просторных избах на краю деревни по пять человек. Было в них тепло.
Назначили часовых: дежурят по два человека, меняясь через каждые два часа. Мне и красноармейцу Егорову выпало первыми патрулировать около пяти крестьянских домов, в которых отдыхали наши товарищи. Мой новый друг (мы с ним после этого подружились) рассказывал о городе Гусь-Хрустальный, откуда сам родом. О многом другом мы беседовали в течение двух часов, пока охраняли деревенский покой.
Через два часа нас сменили, и мы пошли в тёплую избу. Там, на столе стояла железная банка с фитильком, и мерцал огонёк этой коптилки. А мы, завернувшись в шинели, улеглись спать.
Утром в семь часов нас поднял командир взвода. Завтракали мы сухим пайком, а хозяйка подала чайник с чаем, заваренным из разных трав. На улице уже чувствовалась оттепель: по сосулькам, свисающим с карниза, падали капли. Там и тут на пригорках появились проталины, начали обнажаться поля, ещё недавно одетые в белое покрывало. Но по ночам ещё температура опускалась до минус десяти.
Взводный поставил перед нами задачу: на закреплённом за нами участке вырыть траншеи, землянки, хранилища для боеприпасов. Для этого нужны были ломы, лопаты, топоры. Решили обратиться к населению, но никто ничего не дал.
– Как же мы выкопаем огороды, если останемся без лопат? – говорили жители Большого Сыркова, куда мы – группа из нескольких солдат – отправились было за нужными инструментами.
Получалось так, что мы не выполнили задание. И меня за это (я был назначен старшим в группе) командир взвода решил наказать: заставил проползти по-пластунски 50 метров туда и обратно. Это произошло вечером, когда было уже морозно, и я, ползая по холодному снегу, поморозил руки и ноги. А когда пришёл в избу и разделся, разулся, хозяйка, увидев отмороженные места на мне, быстренько принесла с улицы снег в тазу и стала оттирать мои руки и ноги. Она помогла мне сохранить их целыми.
Через пять дней хозвзвод привёз нам необходимые для строительства укреплений инструменты. Так что не нужно было и городить огород нашему комвзводу ( а ведь мог бы он, будучи таким «инициативным», додуматься и до того, что послал бы выпрашивать у населения охотничьи ружья, дабы воевать с немцем!).
Хочу сказать ещё об армейской почте. Ещё из Канаша я отправил маме два письма. В одном сообщал, что прибыл к месту формирования части, в другом – о том, что отправил личные вещи домой. Ответное послание получил уже в Малом Сыркове. Это к тому, что военная почта работала безупречно, несмотря на сложные перипетии военной обстановки.
Получив шанцевый инструмент, рота приступила у очень трудным земляным работам.
Но вскоре прибыло пополнение, в том числе и младшие командиры. Командиром нашего отделения был назначен сержант Кампинский.
С утра до вечера мы работали на линии обороны: долбили мёрзлую землю, а чтобы она стала более податливой, отогревали с помощью костров. Через месяц землянки и хранилища были готовы, но в них держалась сырость – вода проступала на стенках. Тогда мы соорудили печки, вывели трубы от них и стали просушивать землянки с их помощью. А потом уже вся рота из деревни перебралась в новые земляные жилища. Но работы не прекращались – целыми днями рыли мы траншеи, заготавливали лес для сооружения ходов сообщения.
В конце мая командир роты от каждого взвода отобрал по три человека и передал их в распоряжение старшины, и они куда-то отправились на автомашинах. А вечером вернулись с грузом. Стало известно, что привезли вооружение. Наш взвод получил два пулемёта Дегтярёва и два станковых пулемёта «максим», боевой комплект из пулемётных лент и дисков, несколько ящиков с гранатами и патронами. Наш командир отделения объявил:
– Коновалов, ты будешь первым номером расчёта с пулемётом «максим». Вторым номером – Ердаков. Ещё пять человек – подносчики и заряжающие.
Пулемёт мы разместили в блиндаже и там же половину боевого комплекта. На другой день командир отделения приказал занести пулемёт в землянку и стал объяснять, как его готовить к бою. Занимались мы несколько дней, и каждый из нас в течение этого времени неоднократно проделывал все необходимые приёмы при стрельбе из пулемёта.
– Главное в бою, – подчёркивал командир, – не допускать перегрева ствола. Для этого следует постоянно добавлять холодную воду в рубашку охлаждения.
Но вдруг командир отделения заболел дизентерией, и его отправили в госпиталь. А меня взводный послал на курсы младших командиров. Занятия проходили недалеко от места дислокации нашей части. Обучающихся поселили в больших землянках, рядом с которыми стояли наспех сколоченные столы. И там же – полевая кухня.
Занятия проводились в палатках, установленных неподалёку на опушке леса. В них имелись наглядные пособия с изображением различных видов оружия в разрезе. На столах стояли их макеты. Теоретические занятия длились два месяца с девяти утра до пяти вечера ежедневно. Ещё месяц мы отрабатывали приёмы стрельбы на полигоне. Стреляли мы по движущимся целям из пулемёта короткими очередями по десять патронов на расстоянии пятисот метров. К концу учёбы мне удавалось поразить цели, потратив восемь патронов. А вот на дистанции в один километр тем же количеством патронов поражал только пять –шесть целей.
Прошедшим курс обучения было присвоено звание младшего сержанта. Когда вернулись в свою часть, ротный перед строем зачитал приказ о назначении всех, кто окончил курсы, командирами отделений. Я был поставлен во главе нашего отделения.
На следующий день из резервной роты к нам прибыл красноармеец Бочаров. Знакомясь с нами, новенький сказал, что сам он из деревни Заозерье Раменского района. Позднее признался, что сидел в тюрьме и что сам же попросился на фронт.
В течение лета в нашей роте выставлялись два караульных поста. А с сентября и в отделениях с момента наступления сумерек и до утра должна была вестись караульная служба. Среди ночи командиры взводов поочерёдно ходили по расположению роты и проверяли посты. Бывали случаи, когда проверяющий, подойдя близко к часовому, заставал его задремавшим. За это виновник получал взыскание – на несколько дней его сажали на гауптвахту.
В той обстановке, какая у нас была в то время, я решил внедрить своего рода новшество: на подходах к нашему блиндажу протянуть проволоку с подвешенными к ней консервными банками. На ночь она натягивалась примерно на высоте человеческого колена, а днём опускалась. В первую же ночь проверяющий – командир первого взвода, младший лейтенант наткнулся на проволоку, и тут же забренчали банки. А часовой:
– Стой! Кто идёт?
Подойдя к часовому, младший лейтенант обрушил на него брань, пообещав посадить на гауптвахту. А утром к нашему блиндажу подошёл командир роты и объявил мне и всему отделению благодарность за смекалку. После этого наше новшество стало применяться во всём батальоне.
В сентябре вся рота заготавливала дрова. А расходовалось их много, так как всю ночь топили печку, чтобы не выстужалась землянка. Первоначального запаса дров хватило лишь на полтора месяца, и вновь мы отправились на их заготовку. Тут прибыла и служба санобработки. Договорились с жителями деревни, чтобы они предоставили нам возможность попариться в их банях. Целых два дня стали у нас банными. Ещё раз такой праздник – праздник пара и души – был устроен уже в январе. А пока ещё продолжались прифронтовые будни в нашем укрепрайоне.
О том, что попытку повторного вторжения на эти отбитые от них подмосковные земли
гитлеровцы не оставляли, говорит, в частности, и тот факт, что постоянно в небе над нами появлялись их самолёты как с разведывательной целью, так и с заданием разрушить наши оборонительные системы. Например, недалеко от села Ярополец, на реке Лама стояла плотина, и на неё уже не раз совершали налёты фашистские ястребы, но разбомбить её никак им не удавалось. В определённом смысле, та плотина выполняла стратегическую роль – заполненная водой река представляла собой труднопреодолимый рубеж для вражеских танков в том случае, если бы им удалось прорваться сквозь нашу линию обороны. Бомбы, сброшенные фашистами, не достигали плотины, во-первых, потому, что река в том месте очень извилистая, а, стало быть, немецким самолётам было трудно маневрировать в поисках цели; ну а, во-вторых, наш расчёт, закрепившись возле плотины, устроил огневую завесу для подлетающих стервятников.
Придумав одно хитрое приспособление, мы увеличили сектор обстрела из пулемёта по воздушным целям. Врыли в земли столб со вбитым в него с верхнего конца штырём и на штырь надели колесо от телеги. На колесо водрузили и закрепили на нём наш «максим» стволом кверху. Как только в небе появлялся вражеский самолёт, мы начинали строчить по нему, одновременно вращая колесо – чем не зенитка! Так и не дали фашисту разрушить плотину.
Следует сказать, защищали мы плотину не только от нападения с воздуха, но и от натиска льда в морозную зиму 1942 – 1943 года – она могла дать трещины и постепенно разрушиться. Моему же отделению было поручено периодически обкалывать лёд, напиравший на плотину. Мы это делали по очереди круглосуточно, вооружившись пешнёй. Но однажды (а было это ночью), орудуя железным инструментом, я неосторожно наступил на отколовшуюся льдину, которая вмиг перевернулась вместе со мной. Погружаясь в студёную воду, закричал благим матом. Хорошо что недалеко оказался один из наших солдат. Услышав мой крик, он быстро подбежал и помог мне выбраться из полыньи.
Между тем уже начался 1943 год. В двадцатых числах января западнее от места нашего расположения мы услышали грохот канонады, и продолжалась она несколько дней. Как нам стало известно чуть позже, это войска Калининского фронта, обойдя Ржев справа и слева, выбивали из города обосновавшихся там гитлеровцев.
Солдатское чутьё нам подсказывало, что ожидаются какие-то перемены и в судьбе 155-го укрепрайона. Вот и солдаты хозвзвода забрали из наших землянок хранившийся там шанцевый инструмент – значит, строить новые оборонительные сооружения здесь уже не будем.

Пришли в Ржев и – дальше

После изгнания немецко-фашистских войск за пределы Московской области, освобождения Калинина каких-то грандиозных сражений Красной Армии с захватчиками в этом направлении не велось. Но бои местного значения, кровопролитные, тяжёлые бои вспыхивали периодически. Простым нашим солдатам, их непосредственным командирам (младшим командирам) приходилось воевать, подчас увязая в болотах, преодолевая многочисленные водные рубежи. На моих глазах погибали товарищи. Продолжалась изнуряющая война. Как утверждают сегодня историки, стратегическое значение противостояния наших частей с гитлеровскими полчищами в смоленском направлении заключалось в том, что мы удерживали здесь значительные силы противника, которые могли бы быть переброшены на Волгу, где решалась судьба Сталинграда.
То, чем занимался 155-й УР, расположившись в районе Волоколамска, я бы назвал небольшой репетицией к тем серьёзным делам, которые ожидали нас впереди. Фронт, хотя и отодвигался подальше от Москвы, но отходил в результате не просто жестоких, а жесточайших, кровопролитных боёв. И выдержать их нашим солдатам было очень непросто.
В последний день января нас подняли по тревоге. Был приказ: всем взводам, позавтракав, сдать в хозвзвод ящики с гранатами и патронами, оставив при себе боевой комплект к винтовкам и пулемётам. Ствольную часть пулемёта отсоединить от станка. Ствол понесёт первый номер расчёта, станок – второй. У подносчиков – по две коробки пулемётных лент, у каждого бойца отделения – винтовка, патронташ с патронами, по две гранаты. На левом боку – противогаз, на правом – сапёрская лопата. В таком снаряжении рота была построена, и, получив соответствующую команду, мы зашагали просёлочной дорогой на тракт Волоколамск – Ржев.
Шли через полуразрушенные сёла, деревни, посёлки, периодически останавливаясь на привал. Полевые кухни двигались следом. Перекусим, отдохнём и дальше. В семь часов вечера расположились на ночлег в одном лесочке. Спали, постелив еловые ветки, кучками по три-четыре человека, плотно прижавшись друг к другу, чтобы не закоченеть. На рассвете команда:
– Подъём! Вторая рота, завтрак!
Но выясняется, что не все солдаты могут нормально передвигаться – у некоторых стёрты ноги. Такая же картина и в других ротах. Потребовалась медицинская помощь, после чего пострадавших посадили на машины хозвзвода. И только после полудня мы продолжили движение. Но шли медленно. Дали знать себя первые дни марш-бросков – при полном, довольно тяжёлом снаряжении да скудном питании, быстро выдохлись. Прошагав часа три, пришли в большое обгоревшее село. Всюду валялись обугленные брёвна, доски. Прозвучала команда:
– Отдыхать до утра!
Подъехали полевые кухни. Каждый взвод, разведя огонь, устроился у своего костра. В вечерних сумерках начали раздавать ужин. Отдых до восьми утра прибавил силы, и после завтрака колонна возобновила марш. А второго февраля около четырёх часов вечера мы вошли в Ржев.
Город, только что освобождённый от гитлеровцев, продолжал гореть. Так же, как в Волоколамске, стоял смог, вызывал тошноту удручающий запах. Когда мы шли по центральной улице, из землянок, плача от радости, выскакивали женщины.
Единственный мост в городе был взорван отступающими немцами, а лёд на Волге расколот, покрошен от разрывов снарядов. Так что перейти реку в черте города не было никакой возможности. Но за городом лёд держался – его проверили на прочность специально посланные для этого офицеры. А после непродолжительного отдыха все роты были построены в колонны по два человека и поочерёдно переходили реку. И уже на правом берегу, выстроившись в обычную маршевую колонну по четыре человека, мы вышли на дорогу Ржев – Оленино.
В часов десять вечера колонна остановилась между двух больших деревень: справа в полутора километрах – одна, слева в двух километрах – другая. На улицах ни людей, ни собак, ни другой какой-нибудь живности. Нас распределили по избам и дали команду:
– Отбой!
Буквально через два дня, как наш укрепрайон переправился на противоположный берег Волги, начался ледоход, и мы оказались лишёнными тылового обеспечения. Весь транспорт, который отправился было за продовольствием, вернулся ни с чем – разбуженная Волга не пустила. Мы остались совсем без пищи и семь дней были вынуждены голодать, расположившись в крестьянских избах. При этом нам было велено зря не двигаться, чтобы не тратить силы. Целую неделю лежали на соломе, настланной на полу, почти не шевелясь. Ничего не ели, коли нечего было есть, а только пили воду.
Через неделю над селом появился и стал кружить наш, советский, самолёт, сбрасывая мешки с каким-то грузом. Конечно же, мы быстро сообразили, что пришла к нам долгожданная пища. Но какая пища! В мешках оказался настоящий овёс с шелухой – ничем не заменимый фураж для лошадей. Но мы-то ведь не лошади, хотя и страшно голодные. Сварили этот самый овёс в воде – суп не суп, похлёбка не похлёбка – и вот сидим и цедим сквозь зубы это варево, пытаясь разжевать овёс. Хотя он и сварен, но с шелухой. Ругаем интендантов наших на чём свет стоит. Но всё же удаётся зерно за зерном вышелушивать овёс и разжёвывать.
Нам-то не объяснили, почему трижды в день голодным солдатам раздавали такую бурду. А ругались-то мы, как выяснилось потом, зря: если бы нам дали очищенный овёс или любую другую обычную еду, то изголодавшиеся люди запросто бы объелись, что вызвало бы заворот кишок. А овёс с шелухой быстро не съешь – пусть и не приятное это занятие, но благодаря такой «трапезе», нам сохранили здоровье и даже саму жизнь. Уже много лет спустя, прочитав книгу Поля Брэгга «Чудо-голодание», я понял, как мудро поступили тогда с нами командиры, не позволив объесться.
На второй день нас кормили уже нормальным супом из овсянки. А батальон пробыл в этих деревнях почти до конца февраля. И питаться мы стали лучше: появилась тушёнка, которую добавляли в кашу, супы стали сытнее.
Пополнялся и запас боеприпасов. Ящики с ними стояли в некоторых дворах при домах, в которых мы пока ещё оставались. А командир взвода сообщил нам, что 155-й укрепрайон (разумеется, включая и наш батальон) вошёл в состав действующей армии Центрального фронта. Так что не случайно накапливались боеприпасы. Сам же батальон в начале марта 1943 года продолжил путь в сторону города Оленино Калининской области, а прибыв туда, мы ещё долго там простояли.
В конце марта выдали нам сухой паёк, рассчитанный на несколько дней, и командир роты объявил, что батальон должен совершить стокилометровый марш-бросок по лесам и болотам и выйти в тыл немцам западнее города Белый (это уже Смоленская область). Через час, построившись в колонну по три человека, при полном боевом снаряжении мы покинули Оленино и направились по заданному маршруту.
Шли по заброшенной лесной дороге, увязая в грязи (а в лесу даже снег не везде растаял), обходя заболоченные места. А солдаты хозвзвода валили деревья, мешавшие продвигаться подводам с продуктами и полевым кухням. Вслед за нашей пулемётной ротой шли миномётчики с ручными миномётами, а ещё три пары лошадей тащили три 45-миллиметровых пушки. У каждого солдата артиллерийской батареи из вещмешков торчали по два артиллерийских снаряда. Порой приходилось преодолевать почти непроходимые места. Часто останавливались, помогая вытаскивать застрявших в болотах лошадей с повозками, полевыми кухнями и пушками.
Иногда, прыгая с кочки на кочку, выбирались на сухое место. Там складывали свои тяжёлые ноши и шли помогать тем, кто увяз в болоте.
Были и потери без боя во время этого похода – некоторые из товарищей-бойцов умерли от грыжи. Несмотря на чрезвычайно сложную обстановку, их похоронили. Когда до места назначения оставалось уже немного, с наступлением сумерек был объявлен привал.
Наша рота расположилась на небольшой лесной поляне. Мы начали ломать сосновые и еловые ветки для устройства ночлега, но не успели завершить подготовку своих «царских постелей», как поступило сообщение, что прибыли полевая кухня и ужин готов. Он состоял из рисовой каши и американской тушёнки «бэкон», пайки хлеба и порции сахара. И – настоящего чая! А то ведь во время марш-броска пили мы болотную воду. После ужина – сон, такой желанный. Спали на ветках, настелив на них плащ-накидки, по два человека (так удобнее было накрыться второй плащ-накидкой). Солдаты хозяйственного взвода несли караул.





После взятия Белого

Пока мы спали, командир батальона направил разведгруппу для изучения обстановки в тылу у немцев. Утром во время завтрака нам сообщили, что до опушки леса остаётся не более восьми километров и что немцев в этом районе уже нет – их отогнали наши стрелковые дивизии. Нам же предстоит выйти к своим тыловым частям, пройдя по полям просёлочными дорогами. Командир взвода, который успел до этого побывать в штабе батальона, обрисовал место таперешнего нашего расположения: если пойдём налево, выйдем на город Белый, направо – пройдя сотню или побольше километров, придём в Духовщину.
Преодолев оставшиеся восемь или десять километров дорог (точнее – бездорожья) пока ещё в направлении Белого, батальон расположился вдоль опушки лесного массива. День стоял солнечный и довольно тёплый. Мы отдыхали в тени деревьев. В середине дня взводных вызвали к командиру роты, а вернувшись, они приказали сложить у подвод хозвзвода все наши пулемёты, боекомплекты и вещмешки. Приготовились было уже обедать, как раздалась команда по всем ротам:
– Выходи строиться!
Батальон был построен в четыре шеренги. Комбат, встав перед строем, вглядывался в сторону города Белый, откуда по дороге, поднимая пыль, неслась «эмка». Недалеко от нашего строя машина остановилась. Из неё вышел генерал, за ним два полковника. Все трое направились к нам.
– Батальон, смирно! – дал команду комбат и строевым шагом пошёл навстречу гостям. Не доходя двух метров, остановился и, взяв под козырёк, доложил о выполнении приказа по совершению марш-броска от Оленина до Белого. Выслушав его, генерал громко скомандовал:
– Вольно!
Командир батальона повторил команду. Подойдя ближе к строю, генерал поблагодарил нас за выполнение приказа и в завершение своей речи сказал:
– Этот марш-бросок подобен суворовскому переходу через Альпы. Ну а впереди не менее серьёзные задачи предстоит решать вашему батальону. Вместе с другими частями и соединениями необходимо приступить к наступательным действиям, чтобы ни один немецкий солдат не топтал нашу землю.
После этого нам разрешили разойтись, и можно было приступить к обеду. А ближе к вечеру там, где находилась генеральская «эмка», остановился грузовик, и с него стали выпрыгивать офицеры. Как оказалось, это прибыли политруки. Вскоре их прикрепили к ротам.
Политический наставник нашей роты – лейтенант работу свою начал со знакомства с личным составом каждого взвода. Беседуя с нами, он говорил, что всех оккупантов ждёт такая участь, какая их постигла в Белом. Он побывал там перед этим и собственными глазами увидел, как город был усеян трупами гитлеровцев. И что за пределами города уже была вырыта огромная яма и команда похоронной роты свозила туда тела убитых для захоронения.
– Как ни пытались фашисты удержать город Белый, им этого не удалось, – подытожил политрук свой рассказ об увиденном в освобождённом городе.
Солдаты начали задавать ему вопросы. Кто-то, в частности спросил:
– Почему немецкая армия сумела так близко подойти к Москве?
На этот вопрос лейтенант отвечал расплывчато и поспешил разговор перевести на другие темы.
А пока мы отдыхали, весь транспорт хозяйственного взвода был задействован на перевозке резервного боевого запаса, который был оставлен в тех двух деревнях близ Оленина, где мы стояли перед марш-броском на Белый. Этот запас доставлялся сюда, к нам, а, стало быть, скоро мог быть востребован.
Грохот артиллерийских орудий, раздававшийся в момент нашего прибытия на это место, постепенно удалялся. А по дороге, идущей со стороны Белого, каждый день проходили такие же батальоны, как наш, и шли дальше в сторону, откуда доносилась канонада.
В начале мая сразу после завтрака была дана команда:
– Строиться в полном боевом снаряжении!
Мы снова в дороге и чем ближе подходили к передовым позициям, тем сильнее становилась канонада. Через два с небольшим часа расположились в одном перелеске. Совсем близко от нас вела огонь тяжёлая артиллерия. В поддень довольно жарко грело уже солнце. Незадолго до ужина командиры рот и взводов отправились совещаться к комбату. Вернувшись, наш комвзвода собрал нас и довёл до сведения:
– Сегодня ночью наш батальон должен заменить пехотный стрелковый полк.
На западной стороне перелеска, в котором мы находились, расположилась полевая кухня артдивизиона, а сами батарейцы периодически выпускали снаряды по немецким позициям. У солдат, находившихся при кухне, мы спросили, где они берут воду. Они сказали, что из ручья, который протекает по оврагу примерно в восьмистах метрах. Мы с Егоровым решили сходить туда за чистой водой, так как наши фляги были пустые. Подойдя к оврагу, увидели, как по другую сторону его похоронная рота подтаскивала на волокушах тела погибших бойцов стрелковой дивизии к большой братской могиле.
Вечером после ужина каждый командир роты 155-го укрепрайона повёл своих бойцов по вновь намеченным маршрутам. Те стрелковые роты, боевые позиции которых теперь занимали мы, были малочисленны и сильно измотаны, что даже не сумели как следует оборудовать траншеи на передовой. А находились они в составе резервного полка, вступившего последним в бой за город Белый.
Наш командир взвода расставил пулемётные отделения по имеющимся траншеям и приказал копать ходы сообщения, чтобы слаженно действовать с другими взводами во время боя. Земля легко поддавалась лопате, и мы, сменяя друг друга, работали в основном ночью, потому что немецкая артиллерия, начиная с раннего утра, периодически обстреливала наши передовые позиции. Рыли также траншеи, соединяющие с тыловыми частями, чтобы по ним можно было эвакуировать раненых, подносить боеприпасы, доставлять питание солдатам на передовой. Прокопали до не простреливаемой лощины, которая заканчивалась зарослями кустарников. А за кустарниками находилась наша полевая кухня.
Вечером перед ужином старшина сказал нам:
– Там, в полусотне метрах от кустарников, автомашины с боеприпасами. В большом количестве ящики с гранатами, патронами. Это всё, покидая передовую, оставил стрелковый полк, на смену которого пришёл наш батальон.
– Почему там нет противотанковых гранат, бутылок с зажигательной смесью? – не удержался я от вопроса.
– На нашем участке у немцев нет танков. Все танки они сосредоточили в районе Курска, – был ответ.

Поле чёрной саранчи

Где-то на третий день после того, как мы пришли на эти позиции, ротный приказал:
– Перед передовой устроить два пулемётных гнезда для ручных пулемётов Дегтярёва и прокопать к ним ходы сообщения.
Задание командира выполняла вся рота. За ночь были обустроены эти две огневые позиции, из которых предполагалось вести наблюдение за вражеской стороной.
Пока на данном участке сохранялось относительное затишье. Но, спустя неделю, активность немцев стала усиливаться с каждым днём. Наш артдивизион, что был оставлен покинувшим эти позиции полком, не замедлил откликнуться. Да и миномётчики, расположившиеся в лощине, начали вести обстрел передовых позиций противника. Но сорокапятки, стоявшие в кустах позади нас и подготовленные для ведения огня прямой наводкой, пока что молчали. И пулемёты в наших траншеях, укрытые плащ-накидками, ещё не давали знать о себе.
Командир взвода поручил мне вести наблюдение за немецкой передовой и составить схему расположения вражеских пулемётных гнёзд. К середине следующего дня такая схема была готова.
Пулемёты противника в течение дня вели прицельный огонь по тем позициям, которые мы занимали. Видя это, наш комвзвода рано утром приказал подготовить пулемёты для ведения огня по обозначенным на схеме целям, а начать стрельбу тогда, когда вновь засвистят пули с той стороны.
– Первый и второй номера! Чётко выполняйте свои обязанности, – сказал командир, словно придавая весомость своему приказанию.
Наши расчёты произвели несколько очередей по целям на стороне противника. В ответ немецкая артиллерия открыла огонь по нашим позициям, и нам пришлось сразу опустить пулемёты в траншею и накрыть их накидками. А на следующий день активизировались обе стороны: и немецкая, и наша.
Разведка у немцев, судя по всему, неплохо работала. И, похоже, они располагали сведениями о том, что опытная стрелковая часть русских, которая до этого вела бои на данном участке фронта, ушла, а заменили её пока ещё не обстрелянные солдаты, каковыми, собственно говоря, мы, прибывшие в составе укрепрайона, и являлись.
Было ещё утро, когда ко мне подошёл посыльный от командования батальона и говорит:
– Коновалов, срочно в штаб!
Не сразу я сообразил , зачем я там понадобился. А как явился, комбат мне говорит:
– Иди в соседнюю землянку. Там капитан из особого отдела тебя ждёт.
Прихожу туда, вхожу в землянку. Докладываю:
– Товарищ капитан! Младший сержант Коновалов по Вашему вызову явился.
Стою. Жду. А землянка такая продолговатая. Он приказывает:
– Иди вон туда, в угол. Садись.
Сажусь на подобие скамейки (или это были нары) из жердей. Сам он сидит за «столом», сделанном тоже на скорую руку из таких же жердей. Вынимает пистолет, кладёт его перед собой и начинает на меня орать:
– Сволочи! Проспали! На передовой разве можно спать? Вы Родину защищаете или что?
Я сижу и не пойму, в чём дело. И говорю:
– Товарищ капитан, Вы объясните, в чём дело.
– А ты до сих пор не знаешь, что рядом с вами пулемётный расчёт немцы украли?
Да, действительно, рядом с моим расчётом был другой. Только у них не «максим», а ручной пулемёт Дегтярёва, и личный состав из двух человек: командир расчёта и стрелок. Оказывается, немцы увели их ночью. Стало быть, проспали момент, когда к ним проникла вражеская разведгруппа. А в моём расчёте семь человек, и мы тоже все спали.
Орал, орал на меня особист, да так, что я невольно думал: «Уж лучше бы он меня расстрелял, чем так орать». А он:
– Такое поведение является предательством, а предателей расстреливают! – только произнёс капитан эти слова, как загрохотало снаружи, и земля ходуном заходила.
Он, взяв свой пистолет, вскочил, схватил меня за руку, рванул из землянки и крикнул:
– Бегом в расчёт!
И я помчался к своим ребятам. Хорошо, что мы до этого успели вырыть ходы сообщения, ведущие на передовую. А там всё содрогается от разрывов снарядов. Такую артподготовку немцы устроили! Наверное, в течение часа они нас дубасили.
Бегу я, пригнувшись, а над головой свист осколков от разрывающихся снарядов. Прибегаю к своим. А ребята мои сделали нишу в стенке траншеи и сидят там. А пулемёт стоит, ничем не прикрытый. Обычно мы его плащ-палаткой накрывали, чтобы ствол не засыпало землёй.
– Вы что пулемёт не бережёте? – кричу им. А сам быстренько накрыл его и стал наблюдать за происходящим вокруг.
А снаряды всё летят над нами с воем, рвутся. И думаю: «Который из них в нас угодит?» Состояние, можно сказать, какого-то безразличия охватывает тебя, когда вокруг стоит такой грохот. Мы с командиром взвода увидели, как в крайний пулемётный расчёт на правом фланге попал немецкий снаряд – угодил прямо в траншею, и весь расчёт был убит, а пулемёт, весь искорёженный, лежал перед траншеей.
Вдруг вижу: бежит командир роты по траншее и кричит:
– Не стрелять! Не стрелять без приказа, а ждать сигнала – зелёную ракету.
Не сразу я понял, почему он так бежал и запрещал стрелять. А выглянул из траншеи (перед нами лежало огромное ржание поле, уходящее вниз, в долину) и ужаснулся –
оттуда подобно чёрной саранче движутся в нашу сторону каски. Идут, идут… Всё ближе и ближе… И вот уже во весь рост идут на нас вражеские солдаты. Немецкая артиллерия перестала бить по нашей передовой, перекинув огонь дальше, вглубь.
Из моего расчёта двое ушли за завтраком и не вернулись, так что нас оставалось пятеро. Думаю: «Не управимся с пулемётом.» Ведь расчёт не только должен вести огонь, кто-то должен менять отстрелянные ленты на полные, а кто-то в пустые ленты вставлять новые патроны. Говорю командиру взвода Рябову:
– Людей у меня не хватает. Те двое, которые ушли за завтраком, так и не вернулись.
Тогда он бойцов одного из расчётов, где убило командира, передал мне. Да и пулемёт там оказался повреждённым.
Зелёная ракета взвилась в тот момент, когда немцы приблизились к нам настолько близко, что можно было разглядеть их лица. Нейтральная полоса, по которой они шли, представляла собой поле, засеянное рожью. А рожь начинала колоситься к тому времени.
А шли они, судя по всему, полагая, что в наших окопах и траншеях никого в живых уже нет – мол, всех перемолотило во время их артподготовки. Идут они с автоматами наперевес, но не стреляют – прямо как на параде!
И как только взмыла зелёная ракета, то сразу заговорили все наши пулемёты. Зрелище прямо-таки жуткое: строчим по этим тёмным фигурам, одни падают, а другие продолжают идти. Кажется, что им числа нет. У меня аж мурашки по телу побежали. На коже, как на ободранном гусе, пупырышки появились. Это, как выяснилось позже, была такая психическая атака, придуманная немцами.
На пулемёте у меня были двое: Каргопольцев и Ердаков. Один стреляет, другой за лентой следит, чтобы не запуталась (лента идёт из ящика). А все остальные, я в том числе, стреляем прицельно из винтовок СВТ. Но делается страшно – число идущих по полю немцев будто и вовсе не убывает.
Запас пулемётных лент был у нас большой, и командир взвода, подойдя ко мне, приказал стрелять не короткими, а длинными очередями. Но я видел и другое: как наши пулемёты то в одном взводе, то в другом останавливались от перегрева. А мы в своём расчёте дали такую длинную очередь, что лента вмиг кончилась. Пусть и недолгая, но всё-таки пауза для заправки новой. И только перезарядили и успели выпустить короткую очередь, как наш «максим» замолк – заклинило пулю в стволе. Меняем ствол, заливаем в кожух воду для охлаждения – пулемёт опять строчит.
А по траншее, по цепочке передаётся новый приказ командира роты:
– Приготовить гранаты – выложить их на бруствер!
Между тем, расстояние между нами и движущимися на нас тёмными силуэтами сократилось, пожалуй, почти до ста метров.
Наши миномёты вели беглый огонь по полю, но он был малоэффективным. А те 45-миллиметровые орудия, что были подготовлены для стрельбы прямой наводкой, оказались выведенными из строя немецкой артиллерией. Обстановка становилась критической.
И вдруг откуда ни возьмись позади от нас заговорили наши зенитные орудия: «Ту-ту-ту-ту-ту!..» Десять снарядов в минуту выпускает одно такое орудие. Их не было у нас, и вот появились в безнадёжный, казалось уже, момент и стали бить прямой наводкой по движущемуся чёрной саранчой полчищу вражеских солдат. А через какое-то время на ржаном поле не осталось ни одной шевелящейся тёмной фигуры – поле сплошь было усеяно трупами вражеских солдат. А пока ещё живые цепи гитлеровцев тут же залегли. Но
зенитки добивали их, стреляя осколочными снарядами. Так психическая атака немцев была погашена.
Не помню сейчас, час или два длился тот бой. Но какой там был кромешный ад, забыть невозможно. А во второй половине дня уже установилась полная тишина.
Стрельбу совсем прекратили и мы, и они. Только стоны раненых доносятся как со стороны ржаного поля, так и из наших окопов и траншей. Забегали тут санитары, стали перевязывать раненых.
Тут я перевёл взгляд в сторону тех кустов, оттуда вели огонь прямой наводкой зенитные орудия, и увидел, как, пригибаясь к земле, бегут к траншеям командир бабальона и политрук. Добежав до той из них, которая вела в тыловую часть, они прыгнули в неё и направились в нашу сторону. А спустя несколько минут я услышал, как комвзвода докладывает командиру батальона об обстановке в своём взводе. Тут около нас появился и командир роты. Остановившись на короткое мгновение, он подбодрил и похвалил всё отделение за проявленное в бою мужество. А подойдя к командиру батальона, доложил о положении в роте и что продолжается эвакуация раненых, а сведения об убитых собираются. Затем оба они ушли на правый фланг в третью роту, а я послал на кухню двух солдат за кашей, потому что немецкая артподготовка не дала нам позавтракать.
Вернувшись с кухни, мои бойцы рассказали, что весь резервный взвод и солдаты с кухни во время боя были собраны командиром батальона, который приказал им вытащить на прямую наводку две уцелевшие зенитные пушки (резина на их колёсах была повреждена осколками вражеских снарядов, и расчёты оказались неполными). В тот момент, когда зенитки ставили в кусты, немецкая артиллерия продолжала бить по нашим тыловым позициям. А когда к орудиям подтащили ящики со снарядами, то за одну зенитку сел командир артдивизиона, за другую – политрук. И такой интенсивный огонь они повели, что солдаты не успевали подносить снаряды. Во время этой операции были убиты каптенармус и сержант хозяйственного взвода. Лёгкую контузию получил наш повар. Отпуская обед, старшина сказал, чтобы за чаем не приходили – бак, в котором кипятили воду для чая, был пробит осколками.
Тут мне пришлось ненадолго отлучиться, а когда вернулся, Ердаков с Каргопольцевым сообщили мне, что наш солдат Бочаров вылез из траншеи и уполз на ржаное поле, где лежали убитые немцы, и пока ещё нет его.
С наступлением вечерних сумерек восемь человек (и я в том числе) по распоряжению комвзвода отправились копать братскую могилу для погребения убитых однополчан. Когда она была вырыта, на дно её мы начали укладывать фрагменты тел погибших (таков был результат прямого попадания немецкого снаряда в один из расчётов: людей там буквально разорвало на части). Потом стали опускать в яму тела остальных, при этом из карманов их гимнастёрок вынимали красноармейские книжки. Трупы накрыли накидкой из плащёвой ткани; туда же, в могилу, положили искорёженный пулемёт, и, засыпав могилу землёй, сверху воткнули несколько сапёрных лопат.
В нашем взводе убитых не было, а в числе раненых оказались двое.
Вернувшись в траншею, застали там Бочарова. Он сидел на ящике из-под гранат и доедал свой ужин. Около него лежали два немецких ранца. Поужинав, он раздал каждому, кто там находился, принесённые им трофеи, вынув из одного ранца. Содержимое другого переложил в свой вещмешок. Наказание за неправомерные действия на передовой у нас не применялось, и Бочаров отделался лишь устным порицанием. А он воспринял это едва ли не за поощрение, иначе не объяснишь его желание повторить свой «подвиг». Проснувшись утром, мы не обнаружили его в траншее. Солдат, стоявший в карауле, сообщил что Бочаров опять уполз к убитым немцам. Я поручил Ердакову следить за ржаным полем, мне он потом рассказывал, как Бочаров переползал с одного места на другое, а когда стал ползти к своей траншее, с той стороны раздался выстрел, и он уронив голову, замер – был убит снайперской пулей. Мы в отделении договорились, что об случае никто кроме нас не должен знать. А командиру взвода я доложил, что Бочаров ночью ушёл по нужде и не вернулся до сего времени.


Отдых и снова бой

Около недели было затишье. Стояли тёплые, солнечные дни. А с поля, когда в нашу сторону дул ветер, долетал тленный запах. Немецкая сторона пока никак себя не проявляла, молчала и наша передовая.
Следует заметить, что батальоны, находясь на передовой, ведя ожесточённые бои с немецкими войсками, не имели ни танковой поддержки, ни «катюш», не говоря уже об авиации. А использовались исключительно людские ресурсы, которые в своё время были сосредоточены во вторых эшелонах обороны Москвы, а теперь оказались на передовой. Не было у нас санитарных взводов, а работало только по одному санинструктору в ротах. Один прифронтовой медсанбат обслуживал несколько батальонов. В то же время приказ Ставки Верховного Главнокомандования о переходе в наступление по Центральному фронту, адресованный прежде всего стрелковым дивизиям, был распространён и на 155-й УР.
В начале следующей недели нас в траншеях сменили свежие силы. Наша рота вернулась в знакомый уже перелесок на отдых, и мы в наступившую ночь спали очень крепко. Даже тогда, когда старшина ходил между спящими и кричал : «Подъём! На завтрак! – никто не поднимался. Проснулись и встали только в середине дня, и завтрак совместили с обедом.
Подкрепившись едой, вся рота ходила на ручей и отмывалась от грязи. Но в дни отдыха заладили дожди, и мы в светлое время суток (в вечерние и ночные часы нельзя было) разводили костры и сушились возле них. Как только установилась сухая погода, мимо нашего лесочка по дороге от Белого в направлении передовых линий правого фланга прошло несколько стрелковых батальонов. За ними проследовали три батареи 122-миллиметровых артиллерийских орудий, и тянули их мощные трёхосные автомашины. До этого таких машин я не видел.
Наша рота пополнилась большим количеством солдат и сержант. Были они вооружены винтовками СВТ.
В нашей роте оставалось два отделения с пулемётами «максим», три с ручными пулемётами Дегтярёва и пять стрелковых. Командиром нашего взвода оставался лейтенант Рябов. И рота была переформирована. Она пополнилась большим количеством солдат и сержантов, вооружённых винтовками СВТ. К ней был ещё придан взвод ручных миномётов. Я оставался со своим отделением со станковым пулемётом. Артиллерийского дивизиона в батальоне больше не было, остаток его личного состава распределили по двум ротам.
Переформирование и отдых заняли непродолжительное время. В последний день отдыха командир роты и командиры взводов собрались у командира батальона. Вернулись незадолго до ужина. А уже следующим утром нас всех построили в четыре ряда, и командир роты, выслушав рапорты командиров взводов, скомандовал: «Вольно!» – и сообщил, что батальону дано боевое задание и что каждый из нас должен получить в хозвзводе свой комплект патронов и гранат, у старшины – сухой паёк на двое суток, и сразу после обеда приступаем к выполнению задания.
Часа четыре ушло на сборы. А после обеда рота начала движение в направлении левого фланга наших передовых позиций. Шли мы часа два. Когда стемнело, командиры взводов, выстроив нас в длинную цепь, повели к передовым позициям. Там мы заняли траншеи, оставленные пулемётными ротами другого батальона.
С наступлением рассвета в траншее появился старшина, и по цепочке передавалась его команда: направить от каждого отделения представителя за завтраком на полевые кухни. После завтрака комвзвода собрал нас, командиров отделений. Он вынул из планшета бумагу – это была схема немецких передовых позиций и нейтральной полосы, разделённой большим оврагом с кустарником внизу (из траншеи этих кустов нам не было видно). На ней были обозначены также номера пулемётных и стрелковых отделений. Ознакомив нас с этой схемой, взводный поставил конкретную задачу перед каждым отделением.
На передовой пока ещё наблюдалось затишье, и только изредка то с одной стороны, то с другой раздавались короткие пулемётные очереди.
После ужина, как только стемнело, мы выдвинулись на нейтральную полосу и стали спускаться в овраг. Стрелковые отделения во главе с командиром взвода ушли на противоположную сторону оврага, а моё отделение, дойдя до кустарников, приступило к рытью траншеи. Справа от нас солдаты устраивали гнёзда для ручных пулемётов.
К утру траншея была готова, и как только рассвело, наша артиллерия открыла массированный огонь по передовым позициям немцев. Стоял такой гул, что мы не слышали рядом стоящих товарищей.
Все пулемёты нашей роты были установлены на склоне оврага на самом правом фланге. Впереди – низина, за которой небольшая возвышенность, изрытая немецкими траншеями, откуда простреливалась вся нейтральная полоса. Задача наших пулемётчиков как раз и заключалась в том, чтобы гасить огневые точки противника на этой высоте.
Артподготовка продолжалась час, после чего в воздухе взвилась зелёная ракета. Все стрелковые отделения роты короткими перебежками пошли в атаку. Артиллеристы перенесли огонь на тыловые позиции противника. Наши пулемёты, скрытые за густыми зарослями кустарника, заговорили, направляя очереди по расположенным напротив вражеским позициям. Минный взвод тоже вёл интенсивный огонь. Словом, вся наша передовая оказывала огневую поддержку наступавшим стрелкам.
Бой продолжался не более часа, плацдарм был взят нашими. Артиллерийские орудия смолкли, наступила гробовая тишина. До слуха доносилось только шуршание провода – это два связиста тащили катушку, разматывая на ходу, третий подвешивал провод к кустам. В целом же картина после боя отнюдь не выглядела радужной. Раненые, кто мог, ползли к нашим траншеям.
Появился адъютант командира роты и передал приказ:
– Всем расчётам прибыть в захваченные у немцев траншеи.
Отделение за отделением, перебежками добирались до занятых нами новых позиций.
Командир роты, собрав всех командиров отделений, огласил полученное от командира батальона сообщение:
– В бою погибли политрук и многие командиры взводов. На нейтральной полосе много тяжелораненых. А приказ будет таким: Коновалов со своим станковым пулемётом и расчётом удерживает позицию на плацдарме на левом фланге. На правом фланге остаётся сержант Робинок с двумя связистами, которые обеспечивать связь занятой позиции со штабом батальона. Пулемётные расчёты должны оставить младшему сержанту Коновалову все оставшиеся пулемётные ленты, сержанту Иванову – все диски к ручному пулемёту. Остальным – организовать вынос раненых.
Согласно приказу, двум нашим, оставшимся на плацдарме пулемётным расчётам, надлежало, постоянно меняя позиции, вести огонь короткими очередями по немцам, окопавшимся на правом и левом флангах, по их отступившей пехоте, пока что сумевшей удержаться в сгоревшей деревне.
В то же время пришла в движение и нейтральная полоса: там и тут видели мы ползающих солдат, отыскивающих раненых. Находя, под них они подсовывали свои накидки и тащили в овраг.
Расчёт Иванова и мой выполняли то, что им было поручено. Связисты тоже вели прицельный огонь по засевшим в сгоревшей деревне немцам. Будучи назначенным старшим среди двенадцати оставленных на плацдарме бойцов, я поручил пятерым подносчикам патронов обойти траншеи, собрать оставленные там боеприпасы и сосредоточить их в трёх местах: на правом фланге у Иванова, в центре у связистов и у моего расчёта. После того, как они это выполнили, я велел им, перемещаясь по траншее от левого к правому флангу, периодически вести прицельный огонь из винтовок по немецким позициям.
Ближе к вечеру я сам стал обходить траншеи и, свернув в зигзагообразные ходы сообщения, которые вели в тыл, увидел груду тел гитлеровцев. Когда вернулся в свой расчёт, сержант Робинок доложил мне, что был звонок из штаба и что мне срочно необходимо связаться с командиром батальона. Связист соединил меня со штабом, и комбат, выслушав мой доклад об обстановке, поручил особенно тщательно следить за сгоревшей деревней, где засели гитлеровцы. А под вечер немецкая артиллерия стала чаще бить по оврагу и нашим траншеям. Когда стемнело, она замолчала, а у нас пропала связь со штабом. Связист ушёл искать порыв провода, но вскоре вернулся и доложил:
– Конец провода не обнаружил. Скорее всего, его отбросило сильным взрывом.
Примерно в двенадцать ночи сержант Иванов прибежал по траншее и сообщил, что на правом фланге идёт перемещение немецкой пехоты – слышится позвякивание предметов, которыми солдаты противника увешаны (это сапёрские лопаты, фляжки, пулемётные ленты вокруг туловища и т.п.). Такие же звуки появились и на нашем левом фланге. Доложить об этом командованию я не мог – прервана связь, и принял решение: прекратить беспорядочную стрельбу ночью, убрать пулемёты с брустверов. Связисты, взяв телефон и смотав провод, стали спускаться в овраг. А все мы, остальные, стали подниматься по склону, прикрываясь кустарником, который чем выше, тем реже. Двигаться дальше ночью, не зная пароли, даже к своим было опасно. Тогда я принял решение отсидеться в кустарнике до рассвета.
Казалось, что ночное время ползёт очень медленно. Мы вторые сутки не смыкали глаз, тем не менее, желания заснуть ни у кого из нас не было.
Как только забрезжил рассвет и передовые позиции стали обретать зримые очертания, я вышел из кустов с поднятой над головой винтовкой СВТ и быстро направился к своей передовой, произнося не так громко, но чтобы меня могли услышать, хлёсткие слова, какие только русский человек может произносить (да и понять, соответственно). Приблизившись к передней траншее, почти бежал. Спрыгнув в траншею, сказал встретившему меня капитану – командиру пулемётной роты, что там, внизу, в кустах ещё двенадцать человек и попросил дать команду по цепочке не стрелять по нейтральной полосе. А пока передавалась его команда, попросил капитана позвонить в штаб батальона, что в расположение его роты прибыла группа из тринадцати человек, оставленная на плацдарме. Он тут же поручил адъютанту связаться со штабом 354-го батальона, а я подал сигнал моим товарищам, сидевшим в кустарнике – сняв каску, надел её на приклад винтовки и приподнял над траншеей. Ребята, выбегая из укрытия по одному, бежали, пригнувшись. Добежав до траншеи, прыгали в неё и ложились в устроенные там ниши, служившие и местом для сна, и защитой от осколков во время артобстрела.
Говоря про эти ниши, которые устраивались в стенке траншеи, хочу сделать небольшое пояснение. Да, мы в них и спали даже, если позволяла обстановка на передовой и не слишком донимала стужа. Когда же начинал пробирать холод, вылезали из «нор» и старались согреться, толкаясь друг о друга плечами. Ну а порой приходилось спать чуть ли не стоя, прислонившись спиной к стенке траншеи. Конечно, это ночью, когда над головами не свистели пули и осколки.
Вся моя группа собралась в приютившей нас траншее, и уже наступил рассвет. Покинутый нами плацдарм хорошо просматривался. Можно было видеть движение немецких касок – было ясно, что вражеская пехота осваивала траншеи, покинутые нами ночью. В том, что они брошены, убедило, видимо, немецкое командование молчание наших пулемётов.
День выдался ясным – на небе ни облачка. Солнце выглянуло из-за горизонта. Передовая стала оживать. Уже слышны то на правом, то на левом фланге короткие пулемётные очереди как с нашей, так и с немецкой стороны. Только развязал я вещмешок (хотел достать сухой паёк), ко мне подошёл связной командира батальона и сказал, чтобы я срочно явился в штаб. Собрав всю свою группу, по тыловой траншее вышел к оврагу, где было много землянок. В одну из них связной и ввел меня. Только приготовился было докладывать о причине, заставившей нас покинуть плацдарм, комбат, не дав произнести ни одного слова, подошёл ко мне и спросил:
– Все живы?
– Да, все двенадцать, – ответил я.
И он крепко обнял меня, воскликнув при этом:
– Молодец!
В землянке находились и другие офицеры, в том числе командир нашей роты. Повернувшись к нему, комбат сказал:
– Надо хорошо накормить их и дать отдохнуть.
Мы с командиром роты вышли из землянки. Солнце поднялось уже выше деревьев и грело хорошо. Сделав всего несколько шагов, услышали отдалённый гул канонады с правого фланга. Ротный остановился, остановился и я. Из землянки вышел командир батальона и, подойдя к нам, сказал:
– Началось основное – наступление. А до этого наши действия являлись отвлекающим манёвром.
Он дал указание командиру роты готовиться к передислокации и ушёл обратно в землянку.
Подойдя к полевой кухне, я увидел своих ребят, которые мыли котелки после завтрака. Повар Горчаков (был он из Подмосковья) накормил и нас.
После завтрака ротный привёл нас на опушку леса, где располагались оставшиеся от нашего батальона подразделения. Там находился и младший лейтенант с забинтованной головой, были и несколько младших командиров. Построив нас в четыре ряда, командир роты объявил, что батальон перебрасывается на другой фронт, и объяснил, что должен иметь при себе каждый солдат.


И вот оно – основное

В батальоне после очередного столкновения с противником оставалось, наверное, менее тысячи человек. Минимум потерь понесли миномётные взводы.
Обед и ужин прошли в обычном режиме. А следующим утром прозвучала команда:
– Строиться!
Когда мы построились, командир роты сообщил, что нас решено перебросить на другой участок фронта. Затем, подозвав младшего лейтенанта и всех младших командиров, объявил, что они назначаются командирами стрелковых взводов. Каждому вручил список личного состава соответствующего подразделения и добавил:
– Построение на марш производится по номерам взводов. Первые шесть взводов входят в состав первой роты, ещё шесть – в состав второй роты. А я остаюсь командиром второй роты. Командира первой роты командир батальона назначит позднее.
Ротный зачитал также приказ командира батальона о создании двух санитарных групп, похоронной команды из личного состава двух хозяйственных взводов, во главе которых ставились санинструкторы.
Приближался август. Днём было очень жарко, ночи становились прохладными. На правом фланге не прекращалась артиллерийская канонада. А наш батальон пока активных действий не предпринимал. И вот ещё один день прошёл в неведении относительно того, что нас ожидает завтра. В последний день июля рота в очередной раз была построена, и перед строем появились командир батальона, политрук и командир роты.
– То, что было объявлено ранее, то есть, переброска на другой участок фронта, отменяется, – сказал комбат, обращаясь к строю. – На правом фланге наши успешно наступают и уже продвинулись километров на десять. Противник, похоже, выравнивая линию фронта, отошёл на заранее подготовленные позиции за деревней Сельцо. И такая вот перед нами задача: не давать ему возможности подолгу задерживаться в любом месте.
Затем он представил командира первой роты и поручил всем ротным пополнить боевые комплекты каждого взвода. Уже пообедав, мы начали передвижение на передовые позиции. Поднимаясь из низины, мы видели не захороненные трупы гитлеровцев. В воздухе стоял смрадный запах тления. Заканчивался последний спокойный для нас день.
Наш взвод был размещён в центре плацдарма, заняв окопы, покинутые немцами. С ними соединялась траншея, уходящая в сторону сгоревшей деревни и заваленная трупами вражеских солдат. Находившиеся поблизости бойцы соседнего с нами батальона на лица вешали мокрые тряпки, чтобы не вдыхать долетавший до них отвратительный запах. И нам они предлагали поступить так же.
Перед самым заходом солнца по цепи разнеслась команда:
– Вторая рота триста пятьдесят четвёртого батальона, за ужином!
От моего отделения отправились трое. Вернулись они не скоро – оказалось, что полевая кухня находилась далеко: в кустарнике за бывшими передовыми позициями. Там же, неподалёку, расположился санитарный взвод, и миномётчики готовили свои позиции. А похоронная команда по всему склону собирала убитых, рыла братские могилы.
Закатилось солнце – быстро начало темнеть. Небо затягивалось грозовыми тучами. Взводный пришёл от командира роты и сообщил, что начало августа обещает быть горячим. Это уже завтра, и мы поняли, что о начале утра, возможно, оповестит орудийный грохот, и, значит, нам готовиться к наступлению.
А среди ночи разразился такой ливень, сопровождаемый грозой, что мы вынуждены были забраться в свои «норы», устроенные в стенке траншеи, по дну которой потекли ручьи. К рассвету дождь прекратился, но небо оставалось под мрачной завесой. Боковую траншею, ведущую в тыловую часть, которую в помощь нам прокопала пулемётная рота, почти что наполовину залило водой. Но несмотря на это, не дожидаясь команды «на завтрак», падая и подымаясь, гремя котелками, на полевые кухни потянулись посланцы отделений. Их возвращения с едой пришлось нам ждать долго.
Когда позавтракали, командир роты распорядился:
– В овраге наломать веток и устелить ими дно траншеи, чтобы грязь не очень хлюпала и мешала. Потом проверить винтовки, особенно систему подачи патронов из магазина в ствол. У винтовках СВТ это, пожалуй, было самым уязвимым местом. Попадись хотя бы песчинка в магазин или патронник – стрельба прекратится, и винтовка в руках бойца – как простая палка.
К вечеру тучи рассеялись, но солнышко так и не успело просушить нас. Пришла ночь, когда мы впервые за это лето почувствовали жуткую прохладу. Но ещё засветло солдаты санитарного взвода развели два костра, у которых они сушились. Появились костры и в миномётном взводе. Оставив у пулемёта троих, с остальными бойцами своего отделения я направился к кострам, чтобы тоже просушиться. Вернувшись, отправил туда Ердакова и ещё двоих, дежуривших у пулемёта, но они быстро пришли назад, такие же мокрые, какие были – с наступлением сумерек костры приказали затушить.
Два дня немецкая передовая активности не проявляла. С нашей стороны производились редкие пристрелочные залпы из пушек по позициям противника.
Следующий день выдался солнечным, земля стала просыхать, но в траншеях под ветками при ходьбе всё ещё хлюпала грязь. Немецкая артиллерия начала проявлять активность, и мы все наши пулемёты накрыли плащ-накидками, опустив их в траншеи, так как осколки от бризантных снарядов могли повредить кожухи на стволах, куда заливалась вода для охлаждения.
После ужина мы передавали по цепи, что командиры взводов вызываются к командиру роты. Он находился в траншее слева от моего пулемётного расчёта, практически рядом, и нашему взводному не надо было долго до него добираться. После короткого совещания у ротного, комвзвода собрал командиров отделений и разъяснил задачу на завтра: утром батальон после артподготовки пойдёт в наступление, а стрелковые подразделения с вечера должны выдвинуться в нейтральную полосу (это окрестность деревни Сельцы) и окопаться там. Нашему пулемётному расчёту надлежало гасить огонь немецких пулемётов, стреляя по их гнёздам.
Потом старшина с поварами раздавали водку по взводам, предупреждая при этом, что одна бутылка на двоих, а пить можно, когда начнётся артподготовка.
В наступившей ночной тишине каждый взвод без дополнительной команды стал выдвигаться в намеченные точки. За ночь моё отделение выкопало небольшую траншею, пулемётное гнездо мы обложили кирпичом от печки сгоревшего дома. Подносчики доставили нам дополнительно десять коробок с пулемётными лентами.
Когда рассвело, немцы обнаружили наше выдвижение на нейтральную полосу и открыли артиллерийский огонь по этим позициям. С разрывами первых же снарядов мы убрали с бруствера пулемёт, быстренько устроили ниши в траншее и укрылись в них от осколков. Огонь вражеских орудий был мощным, стреляли они бризантными снарядами. Но буквально минут через десять заговорила наша артиллерия, заставив замолчать немецкие пушки. Стоял сплошной гул и вой снарядов. Снова установив пулемёт на бруствере, солдаты поспешили осушить четыре бутылки водки. Им досталась и моя порция (я в жизни не употреблял водки). Ведя наблюдение за немецкой передовой, я видел, как при разрыве наших снарядов разлетались обгорелые брёвна, а некоторые становились дыбом – а это значит, что снаряд угодил в блиндаж или в землянку с накатом.
Через час взметнулась зелёная ракета, и артиллерия перенесла огонь на тыловые позиции немцев. Стрелковые отделения, пригибаясь, перебежками бросились к передовым вражеским позициям. Сразу же застрекотали их пулемёты и автоматы. А мы, со своей стороны, старались гасить их. Когда наши стрелки ворвались в немецкие траншеи, командир взвода приказал нам, собрав боевой комплект, переместиться в занятый уже плацдарм.
Покидая занимаемую перед тем позицию, я увидел, что вся нейтральная полоса уже заполнена бойцами другой, поддерживающей нас, пулемётной роты.
Когда мы овладели оборонительными линиями противника, был получен новый приказ: преследовать отходящие подразделения немцев. Удалось несколько километров продвинуться по полям, не встречая большого сопротивления, Но когда впереди показались глубокие овраги, а с противоположной стороны раздались длинные очереди, по цепи передали команду:
– Отойти и окопаться!
Все взводы были вынуждены залечь, окопаться и пролежать до наступления темноты. Наш пулемётный расчёт остановился в какой-то впадинке. Там, лёжа на боку, я, как и другие ребята, умудрился вырыть небольшое подобие окопа, и улёгся в нём. А пулемёты немцев строчили всё сильнее. Окопавшись, мы начали вести ответный огонь короткими очередями, экономя патроны, да и оберегая свой «максим» от перегрева.
Как начало смеркаться, санитарный взвод приступил к эвакуации раненых. Все роты копали траншеи. А в нескольких десятках метров сзади нас, выбрав более-менее подходящее для себя место и сняв со спин свои орудия, стали устраивать новую позицию миномётчики. И когда уже совсем стемнело, появились солдаты с полевых кухонь, объясняя, где теперь искать их передвижные котлы и приглашая представителей отделений получить рисовую кашу. Стояли кухни где-то в полукилометре в кустарниках, а посланцы за ужином подходили к первой попавшейся. Да и сами повара, не обращая внимания на то, какой роте принадлежит их котёл с едой и какого подразделения бойцы подставляют котелки, накладывали кашу всем подходившим, как своим, родным.
Рядом с нами рыли себе траншею связисты – это означало, что здесь будет располагаться командир роты. Оттуда же доносились приглушённые слова:
– «Слива», «Слива»! Я – «Груша»…
После этих коротких переговоров вокруг опять сделалось тихо. А ребята мои, которые были посланы за кашей, вернулись, когда началось уже рассветать. С ними был и мой друг Егоров, который рассказал, что командир его взвода убит и что взвод в целом понёс большие потери, а сам он, найдя нашего комвзвода Хотеева, получил его согласие остаться у нас.
С наступлением утра солдаты объединённых хозяйственных взводов нашего батальона стали появляться в траншеях, доставляя коробки с пулемётными лентами, ящики с гранатами, воду для охлаждения пулемётов. Поднималось солнышко, на небе ни облачка. Все роты на передовой продолжали обустраивать траншеи, рыть ходы сообщения между взводами и тыловыми позициями.
Активность на передовой начала проявляться с самого утра как с нашей, так и с немецкой стороны. В середине дня Егоров, подойдя ко мне, сказал:
– Я смотрел в сторону немецких траншей и обратил внимание вот на что: они расположены ниже кустарников, и сверху под прикрытием этих кустарников спускаются солдаты с большими термосами – значит, завтрак сидящим в траншеях несут. Позавтракать они, конечно, уже успели. А давай-ка мы их без обеда и ужина оставим.
И с приближением обеденного времени Егоров приступил к «охоте». Мы тоже по его примеру начали вести прицельный огонь по спускающимся с термосами немецким солдатам. Но мне, признаюсь, как ни старался, попасть не удалось. Ердаков подбил одного. А Егоров четверых одного за другим сразил. Я видел, как после его выстрелов немецкие солдаты сразу же опрокидывались на спину – за спиной висел тяжёлый термос, который и тянул вниз, ускоряя падение убитого. Ну и здорово же мой друг подпортил аппетит немцам. Озлобленные фрицы даже кричать начали:
– Русь, дай пожрать! – стало быть, кто-то из них владел русским (разделяло-то нас с ними небольшое расстояние, и было слышно). А Егоров не хотел их понимать и продолжал им портить аппетит.
Мы своих в этот раз за обедом никого не посылали, так как ещё утром получили по полному котелку каши (с запасом). Повара на кухне просили ещё раз приходить, говоря: «Жалко выбрасывать такое добро.» А её оставалось много потому, что численность рот с каждым днём уменьшалась.
А наш Егоров вечером продолжил «охоту» за немецкими доставщиками еды и опять довольно успешно. На прямой наводке орудий в тот момент у гитлеровцев не было – они были брошены ими при недавнем отступлении, сложный рельеф местности не позволил тащить за собой.
Ночь прошла без каких-либо происшествий. Наши передовые позиции были в основном обустроены, и спали мы в своих «норах», вырытых в стенках траншеи. Среди ночи дважды командиром проверялись посты. А у меня сон был очень тревожным, и на каждый шорох я просыпался.
Ещё на рассвете те, кому надлежало отправиться за завтраком, ушли к полевой кухне. А Егоров опять приступил к «охоте». Но успел он сделать всего два выстрела. Третий не успел – упал в траншею с простреленной каской, и голова была пробита пулей. Фашистский снайпер сумел отомстить ему за испорченные обед и ужин.
Мы углубили нишу в траншее, в которой Егоров, как и все мы, укрывался от осколков снарядов, а ночью спал в ней. Тело его, завернув в плащ-накидку, положили в нишу и засыпали землёй эту необычную могилу. А перед тем из его кармана вынули красноармейскую книжку. Пришёл он к нам с котелком на ремне и ложкой, торчавшей из кармана гимнастёрки. Затвор и магазин винтовки держал между боями завёрнутыми в тряпку, чтобы они всегда были чистыми и работали безотказно. Да, был он настоящим бойцом и настоящим товарищем.
Я написал письмо родителям Егорова, в котором сообщил, что их сын погиб в бою и похоронен в траншее рядом с деревней Сельцо в Смоленской области.
Через несколько дней наша артиллерия, подтянутая к передовым позициям, активизировала свою работу, ведя пристрелочный огонь по передовым позициям немцев. Миномётчики тоже посылали свои мины на места их расположения.
В середине августа вечером после ужина мы получили сухие пайки, и командир взвода сказал, что завтра мы должны начать наступление. И вот утром заговорила наша артиллерия. Расстояние от нашей передовой линии до немецкой едва превышало двести метров. Серьёзное препятствие для нас впереди – не только огонь вражеских пулемётов, но и глубокий овраг.
Артиллерийская подготовка, почти как всегда, длилась час. Мы строчили из пулемётов по огневым позициям противника, периодически доливая воду в кожух пулемётного ствола для охлаждения, вели пристрелочную стрельбу из винтовок. Я бил по фашистам из винтовки Егорова, хорошо пристрелянной, – мстил за потерянного друга.
Взвились зелёные ракеты над всеми передовыми позициями, раздались команды:
– В атаку! Вперёд!
Перебежками, пригибаясь к земле, падая и поднимаясь, бежали все – передовая напоминала роившийся улей. Артиллеристы перенесли огонь, посылая снаряды в тыл противника. Передовая гудела. Над нашими головами свистели пули. Немецкие пулемёты ожесточённо стрекотали, то и дело меняя позиции. Бой оказался тяжёлым, а враг не спешил отступать. И только усиленный огонь наших пулемётов утихомирил разъярённость вражеских передовых позиций.
Немецкая артиллерия, как я уже сказал. практически не проявляла себя при нашем наступлении. Возможно, противник, чувствуя неизбежность отступления, решил загодя передислоцировать свои оставшиеся орудия.
Когда наш взвод, наступая, занимал вражеские позиции, мы видели в траншеях очень много убитых немецких солдат. Но, как ни горько об этом говорить, мы потеряли гораздо больше своих боевых товарищей. Санитары появились на поле битвы, когда смертельная схватка утихла.


На реке Царевич

С трудом преодолев овраг, заросший кустарником, мы вышли на большое поле, покрытое стернёй – значит, недавно прошла здесь уборка. А кому достался хлеб, собранный на земле, находившейся под оккупацией, догадаться было нетрудно. Но соломы никакой мы не видели. А поле пологим склоном расстилалось до опушки леса, и было видно, как по идут солдаты с ручными пулемётами Дегтярёва, другие тащат станковые пулемёты и боеприпасы к ним.
Наши Ердаков и Каргопольцев с «максимом» отстали от взвода. По крутому склону оврага поднялись только пятеро солдат нашего расчёта, неся по две коробки с лентами. Но и Ердаков с Каргопольцевым вскоре догнали нас, таща пулемёт. А ведь готовый к бою «максим» весил более шестидесяти килограммов.
Наступление было широкомасштабным. Если в тот момент, когда наша артиллерия пододвигалась к центру передовой, наблюдалось затишье, то с флангов доносилась канонада.
Перейдя поле, мы вышли к лесной опушке, далеко простиравшейся вправо и влево. В лес уходило несколько дорог, и по ним командиры взводов других батальонов повели своих солдат. Я ещё не успел сориентироваться в той обстановке, и ни одного командира из своего батальона пока ещё не видел. Пройдя по опушке, наткнулся на расчёт ручного пулемёта. Вскоре появился командир взвода с несколькими солдатами. Пришли связисты нашего полка, небольшая группа миномётного взвода с командиром (этот взвод был придан нашей роте). Командир миномётчиков объяснял нашему взводному, что все подносчики мин отправлены за боеприпасами и что пока они не прибудут, им незачем идти дальше, так как запас мин у них совсем невелик. Он также сообщил, что погиб командир роты. Об этом ему рассказал его адъютант, икавший штаб батальона.
Ближе к концу дня по дороге, проложенной в обход оврага, задвигались машины хозяйственных взводов, повозки, гружённые ящиками с боеприпасами. А перед сумерками подтянулись и полевые кухни, из труб которых вился дымок. Они разъезжались налево и направо, нашей среди них мы не видели. Ужин нам отпустили с кухни, что расположилась неподалёку.
Приближалась полночь, когда около нашего взвода собралось человек двадцать пять – то, что осталось от роты. Был среди них и командир третьего взвода – старослужащий, старший сержант Хотеев.
Ночь выдалась тихая. Утром, когда мы завтракали, появились связисты, которые протянули провод в то место, где скопились подводы с продуктами питания и боеприпасами. Вскоре к этому месту подъехала грузовая машина, из кабины которой вышли командир батальона и политрук, а из кузова стали выпрыгивать сотрудники штаба и солдаты охраны. Комбат давал какие-то указания офицерам, что-то сказал связистам. Тут подъехали машины хозвзвода и взвода связи. Связисты сняли с кузова две рации. С одной радист подошёл к штабной машине и начал ловить позывные, наверное, штаба фронта.
Завтрак нам отпустила та же полевая кухня, которая накормила ужином накануне, хотя и принадлежала она не нашей, а неизвестно какой роте (в наступательном бою участвовал не один батальон). В то время, как мы поглощали свою кашу, к нам подошёл командир батальона. Пожелав нам приятного аппетита, он сказал старшему сержанту Хотееву и другому старшему сержанту, что из первой роты:
– После завтрака подойдите ко мне.
А мы увидели большое число машин, движущихся по дороге. Все они, подъезжая к опушке леса, быстро разгружались и отправлялись обратно тем же путём. Вместе с ними прибыла, наконец, и наша полевая кухня. Здесь же оказались два хозяйственных взвода не нашего батальона со своими машинами. Комбат приказал им передать машины хозвзводу нашего батальона, а из солдат, что были в составе тех двух взводов, создать две стрелковые группы, и они включаются в число тех, кому предстоит форсировать реку Царевич. Всего от батальона в том форсировании должны участвовать около шестидесяти человек.
Старший сержант Хотеев, вернувшись от командира батальона, дал команду:
– Два пулемёта Дегтярёва и пулемёт «максим» сдать в хозвзвод. Всем получить по шесть гранат и по пятьдесят патронов.
Мы (это те, кому предстояло форсировать Царевич) получили свои боекомплекты. Были созданы четыре стрелковые группы по 14 – 15 человек в каждой. Я вошёл в группу старшего сержанта Хотеева. У нас оставалось ещё несколько спокойных дней. Политрук, постоянно находившийся среди солдат, часто общался с нами.
Тут к опушке леса прибыли сапёры с понтонами и машинами, гружёнными пиломатериалами. В последний день августа комбат со взводом миномётчиков отправился на передовые позиции, и мы поняли, что скоро форсирование реки. А на следующий день и наши четыре группы были расставлены около передовой линии. За ночь мы вырыли там небольшие траншеи, хотя корни деревьев и кустов мешали нам. Но всё же до утра справились. И чуть свет наши посланцы ушли на полевую кухню за завтраком.
Второго сентября на передовой стояла тишина. Немецкие позиции молчали – явно экономили боеприпасы.
После обеда старший сержант Хотеев объявил, что утром начнётся артподготовка, и вслед за нею мы приступим к форсированию Царевича. Я же очень переживал, решая сложную для меня проблему: «Как буду переправляться, коли плавать-то не умею?» (Да, тогда я не умел, а научился уже после войны). Признаться в этом в тот момент – подумают, что струсил. И я вспомнил, как в детстве с братом ловили раков на реке Пехорке, которая протекает недалеко от нашего дома. Там же ребята моложе меня из сухого камыша делали плотики и плавали, лёжа ни них. А тут, вдоль берега Царевича, я видел столько камыша! Почему бы мне, боевому солдату, не использовать опыт тех ребятишек?
Под вечер, пробираясь сквозь кустарник, я пошёл к реке, решив совершить своего рода разведку, и приблизился к берегу в том месте, где намечалась переправа наших групп. Из-за кустов я видел чистую воду. А левее, примерно в полусотне метров, вдоль обоих берегов были густые заросли камыша, и между ними оставался довольно узкий просвет русла реки – место, наиболее подходящее для переправы, решил я про себя. Вернувшись, попросил у командира взвода разрешить мне и солдатам моего отделения переправляться на тот берег в том месте, которое сам облюбовал. Он, посчитав, что чем рассредоточеннее будет взвод при форсировании, тем больше вероятности переправиться с наименьшими потерями, дал мне добро.
С наступлением тёмноты мы с ребятами перебазировались на то место, где камышовые заросли. Надёргав сухого камыша, с помощью ремней связали огромные снопы и уложили их в кустах. Уже в полночь вернулись в траншею.
Но в следующее утро, третьего сентября, артподготовки, как мы ожидали, не было. А заработали наши орудия и в унисон с ними миномёты четвёртого сентября. Мы в это время готовились к форсированию реки. Я вынул из вещмешка три гранаты «лимонки», две из них рассовал по карманам гимнастёрки, одну умудрился поместить в сумку противогаза вместе с находившейся там маской. Ребята мои быстро осушили четыре бутылки водки, выданной накануне старшиной, и мы по кустарнику стали пробираться к своим накануне связанным снопам.
Как только взмыли в воздух зелёные ракеты, в воду Царевича ринулась огромная масса солдат. Взяв наши плотики, раздвигая заросли камыша, мы добрались до фарватера реки и, опустив на воду свои плавстредства, поплыли к противоположному берегу. В этот момент заговорили немецкие огневые точки, но и наши орудия били по ним прямой наводкой, заставляя замолчать. Мы уже достигли середины реки, когда над головами раздались страшно и противно скрипящие звуки – это немцы запустили свои реактивные снаряды, прозванные нами «скрипунами». Огромный такой снаряд, и он скрипит во время полёта «фурр-фурр», наводя ужас и панику на людей. Снарядов этих было много и даже видно, как летят над самой водой. А солдаты, что вплавь переправлялись через реку, и, видимо, не желая видеть и слышать этих страшилищ, ныряли в воду и обратно уже не выныривали. Наверное, их просто оглушал тот жуткий вой – а ведь в воде, как известно, сила звука усиливается. Так или иначе это было ужасное зрелище.
А я-то ведь не нырял, а плыл себе на снопе. Продолжали плыть и мои товарищи на таких же камышовых плотиках, и тоже не прятали головы в воду. Переплыв полосу открытого участка реки, вошли в камыши и уже вброд направились к берегу, на ходу приготовив гранаты. Выскочив из воды, метнули «лимонки» в ближайшую немецкую траншею. Едва они прогрохотали, мы сами ворвались в эту траншею, добивая уцелевших гитлеровцев. Но и сами сразу же потеряли двоих. Каргопольцев и Ердаков орудовали с левого фланга, а я с тремя товарищами стал продвигаться вправо, где лежали тяжело раненные и убитые гитлеровцы. А из-под крутого берега выскакивали другие наши солдаты, вступая в схватку с засевшими в траншеях немцами и занимая их линию обороны.
В километре от берега проходил второй оборонительный рубеж немцев, овладеть которым без поддержки артиллерии и миномётов было невозможно. Но пушки не могли стрелять по тем траншеям прямой наводкой – мешал высокий правый берег реки А нам, занявшим плацдарм, надо было экономить боеприпасы, пока не наладится их доставка из-за реки.
С вечера и всю ночь немцы освещали местность осветительными ракетами. А к нам прибывали всё новые силы, преодолевшие водный рубеж. Солдаты – в мокром обмундировании, а ночь прохладная, и единственным средством обогреться оставалась водка, выданная накануне в ротах старшинами. Мы же, переправляясь на камышовых плавсредствах, не слишком промокли.
Когда стемнело, сапёры начали наводить понтонные мосты как раз в том месте, где камышовые заросли и отлогие берега реки. К утру переправа была готова, а мы ещё на рассвете слышали рёв танков, направлявшихся к реке. Их было восемь. Когда они переправились, стало уже совсем светло. Постояв недолго в низине, танки двинулись на немецкие траншеи, ведя огонь из пушек и пулемётов. А по занятым нами траншеям прозвучала команда:
– Вперёд за танками!
Я и ещё три солдата пристроились за броневыми машинами. Впереди была полоса елового леса, а вдоль неё – вражеские укрепления. Их-то и начали «утюжить» танки, одновременно кося пулемётным огнём пытавшихся убежать гитлеровцев. Ну и мы, спереди прикрытые бронёй, стреляли по ним из самозарядных винтовок. С приближением вечера, чтобы закрепиться там, начали копать сплошные траншеи. Этим же занялись, приблизившись к лесочку, солдаты других рот, расширяя таким образом плацдарм, созданный в результате форсирования реки Царевич.
Всю ночь броневые машины оставались рядом с нами, под прикрытием елей. А с приближением рассвета они направились в низину, что около переправы, где их ждал заправщик с горючим. На двуколках, гремевших колёсами на понтонном мосту, подвозились снаряды для танковых орудий. Быстро разгрузившись, подводы уезжали обратно.
Когда совсем рассвело, в небе раздался рёв самолётов – это немецкие ястребы, подлетая к нашему плацдарму, входили в пике, сбрасывая бомбы на танки и переправу. Затем, сделав разворот, они повторяли заход. И мы видели, как разлетались танковые башни, горел заправщик. Крутясь в воздухе, страшно выли стволы пушек, отлетевшие от танков. Сами танкисты, увидев пикирующие самолёты, успели, к счастью, выскочить из башен. А бомбы, сброшенные на понтонный мост, цели не достигли – переправа осталась невредимой. Уцелели три танка, которые чуть позже направились к месту стоянки заправщика. Их механики-водители, едва заметив приближающиеся самолёты, смекнув, что может произойти, быстро сумели замаскировать свои машины, загнав их в густой ельник.
Немецкие самолёты улетели. Одного солдата я отправил за завтраком на полевую кухню, от которой мы удалились почти на три километра, и он вернулся, когда было уже обеденное время. Принёс три котелка каши со свиной тушёнкой, буханку хлеба и три фляжки сладкого чая. На кухне он узнал, что старший сержант Хотеев тяжело был ранен, не успев дойти до места форсирования реки. Получил рану Ердаков (одна пуля угодила в правую ногу, другой прострелено ухо), он потерял много крови, но самостоятельно сумел добраться до кухни. Из представителей четырёх групп, которые должны были форсировать Царевич, никто кроме нас на плацдарме не появлялся – видимо, им не удалось доплыть до противоположного берега.
Вот что ещё хочу заметить: находясь долгое время в боевой обстановке, ни в ком не видел я страха смерти. Все, кто находился на передовой, почему-то казались мне заворожёнными.
Завтрак, который был принесён к обеду, мы доели уже под вечер. А солдат, ходивший за ним, вызвался ещё раз отправиться на полевую кухню. При этом сказал он:
– Неизвестно, какие ещё сюрпризы может преподнести завтрашний день.
И он, освободив вещмешок от двух гранат, сняв противогаз, патронташ с патронами, опять взял курс в сторону полевой кухни. Ещё несколько солдат (они совсем недавно, потеряв своих командиров, присоединились к нам) изъявили желание составить ему компанию.
Вечером на плацдарм пришёл другой топливозаправщик, и уцелевшие танки наполнили свои баки горючим, пополнили запас снарядов и патронов. Затем, подъехав к нашим позициям, они расположились на значительном расстоянии друг от друга. А танкисты попросили нас помочь им выкопать «гнёзда» для их машин, и мы охотно оказали им такую помощь. На ночь танки вползли в эти ямы. У экипажей не было связи с командованием – рация находилась у командира группы, а его танк загорелся, и он числе других танкистов покинул плацдарм.
Утром пятого сентября немцы вновь зашевелились. У них появилась артиллерия, которая начала обстреливать район переправы. И тяжёлые миномёты с их стороны открыли огонь по нашим передовым позициям. Уже имея опыт, мы быстренько сделали углубления в боковых стенках траншеи, чтобы уберечься от осколков.
Немцы за лето потеряли значительную часть своей артиллерии, а теперь, похоже, к ним поступили новые орудия. Они стреляли почти в течение дня, да и нарастала интенсивность огня. Чувствовалось, что фашисты готовятся к контратаке, чтобы вернуть утраченные позиции.
Но и на наш плацдарм ночью по понтонному мосту доставлялись пушки. А сзади нас в кустарниках миномётчики создавали свои позиции. Всю ночь слышался шум колёс – это на телегах подвозились гранаты, патроны, снаряды.
Утром восьмого сентября, когда немцы опять открыли артиллерийско-миномётный огонь по нашим позициям, я находился достаточно далеко от траншеи, чтобы успеть добежать до неё. Тогда я, не теряя время, вырыл окопчик под елью и залёг в нём. И вдруг раскалённым металлом прожгло левую ногу – в неё попал осколок мины, которая разорвалась прямо надо мной, угодив в ель. Я словно ошалел от дикой боли. В горячке вскочил, схватив винтовку, и сумел добежать до тыловой траншеи, пройти по ней несколько метров до танка, стоявшего в «гнезде» и, выскочив из траншеи, спрятаться за танком. Полежав там, почувствовал, что силы покидают меня. Из раны лилась кровь, и ею был полон сапог. Выбрав паузу между залпами немецких пушек, я добежал, пока во мне оставались какие-то силы, до ложбинки, по которой струился ручеёк. Лёг там и, чувствуя огромную жажду, стал ползти к реке, прижимаясь к земле. Со мной была только винтовка, а патронташ, противогаз, сапёрская лопата остались в траншее. Дополз до реки и припав к ней, стал пить. Пил до тех пор, пока вода не стала литься обратно изо рта. Но жажда всё равно не проходила. Тогда снял пилотку и, зачерпнув ею воды, продолжал пить.
Заметил, как по берегу и понтонному мосту снуют подводы в ту и в другую сторону, доставляя боеприпасы на плацдарм и возвращаясь обратно пустыми. С большим трудом я выбрался на берег, подполз к дороге. Но никто из ездовых даже не подумал остановиться и подобрать раненого. Опираясь на винтовку, я приподнялся и, увидев очередную пустую подводу, сделал несколько выстрелов поверх неё. Лошадь от испуга дёрнулась вправо, а ездовой слетел с телеги и бросился на меня с бранью и кулаками. А я наставил на него винтовку и крикнул:
– Застрелю, если не положишь меня в телегу!
Лошадь, протащив телегу несколько метров, стала, пригнув голову к передним ногам – вожжи, накрутившись на колесо, заставили её остановиться. Ездовой, опомнившись, размотал вожжи, помог мне забраться на телегу и погнал лошадь к понтонному мосту. Переехал реку и доставил, ориентируясь по стрелкам, в полевой госпиталь.Там уже санитары, положив меня на носилки, принесли к большой палатке. У входа в неё стояли ещё восемь носилок с ранеными, дожидавшимися очереди на первую помощь, а изнутри доносились крики. Уже подошёл мой черёд, но тут принесли двоих с тяжёлыми ранениями и – сразу в палатку.
Но вот и меня внесли туда, положили на один из двух хирургических столов, стоявших в палатке, даже не снимая сапог. Врач, разрезав мои брюки и кальсоны, приступил обрабатывать рану, велев санитарам держать меня. А мне сказал:
– Обезболивающих нет, поэтому придётся терпеть. А будет больно, ори сильней.
И я орал, пока он резал рану по живому. Потом, когда наложили повязку, хирург сказал санитарам:
– В группу второй очереди.
Перенесли меня в кустарник, где на носилках лежало много таких же, как я. А что такое группа второй очереди, санитары объяснили так:
– В первую очередь отправляются те, у кого очень тяжёлое ранение. Потом – с лёгкой и средней степенью.
Наконец, дошла очередь и до нас.

Глава третья
Новые повороты судьбы

Госпиталь

Часа через два или поменьше нас доставили в город Оленино, на железнодорожную станцию. Там шла погрузка тяжелораненых в вагоны санитарного поезда. Тех, кого привезли только что на машине, в том числе и меня, просили подождать в сторонке под елями. Санитары, сопровождавшие нас, уехали обратно. Рядом со мной находился артиллерист в звании лейтенанта.
– Когда нас погрузят? – обратился он к проходившему мимо нас санитару.
– В следующий эшелон. В этом мест уже нет, – ответил тот.
У лейтенанта тоже было осколочное ранение в ногу. Но он сумел подняться и побрёл к эшелону. У меня было такое же ранение в ногу без повреждения кости, и я тоже, ковыляя, сумел подойти к одному из вагонов, где санитар наполнял водой бачок. Увидев меня, он спросил:
– Раненый?
Я кивнул головой. Говорить не было сил. И даже пройдя небольшое расстояние, я, видимо, разбередил рану – боль с каждым движение усиливалась. А санитар спросил ещё:
– А ты мог бы раненым подавать воду, если станут просить?
– Да, – с трудом выговорил я.
Он подсадил меня в вагон и пояснил:
– Мы потеряли одного из наших санитаров. На какой-то станции он отстал от поезда.
Он ушёл в соседний вагон. Я, набрав кружку воды, присел на краешек нар, на котором вместе с носилками лежали раненые. Небольшими глотками утолял я жажду. К вагону подошли два солдата и задвинули дверь. А через полчаса санитарный поезд тронулся.
Дважды среди ночи наш эшелон останавливался, пропуская встречные составы. Тем, кто просил пить, я, хотя и с большим трудом, подавал воду. Но у самого стала подниматься температура, и силы покидали меня. Когда стало светать, я лёг на пол – не было сил даже пошевелиться.
Очнулся, лёжа в кровати, услышав женский голос:
– У этого раненого температура сорок один. А чтобы снять сапог с раненой ноги, пришлось его даже разрезать.
Мужчина в белом халате подошёл к моей кровати и, отвернув одеяло, осмотрел мою ногу и сказал женщине:
– Ногу, наверное, придётся отнимать.
В течение всего дня сестра, подходя ко мне, всыпала в рот порошки и давала воду, чтобы запить их. Вечером она принесла в кружке какую-то жидкость и тоже заставила выпить. Жидкость имела очень горький, неприятный вкус. Но будучи во власти медицины, отказаться я не мог. Вскоре в коридоре раздался голос:
– Отбой!
А в нашу палату вошла женщина-врач с медсестрой и спросила, кивнув в мою сторону:
– Какая у него температура?
– Ещё не успела раздать градусники, – ответила сестра. – Через полчаса я Вам доложу.
Медицинских сестёр в госпитале, видимо, не хватало, и они не успевали вовремя выполнять все поручения врачей. Измерив мою температуру, она ушла.
Среди ночи меня будили, опять всыпали порошки в рот, и я запивал их водой из поднесённой ко рту кружки. Давали и ту горькую жидкость. Утром, разбудив меня, сестра поставила градусник. А я , когда проснулся, почувствовал некоторое облегчение, но левая нога была тяжёлая, как бревно. Сестра, забирая градусник, промолвила, посмотрев на меня:
– Молодец!
И ушла. В коридоре слышались женские голоса – приглашали на завтрак. В нашей палате находились одни лежачие, и вскоре всем принесли завтрак. От завтрака я отказался, только выпил чаю. Был он крепкий и сладкий. Тут появились две женщины в белых халатах. Одна, подойдя к моей кровати, положила ладонь ко лбу. Потом взяла кисть моей руки и сказала:
– Пульс в норме. Можно оперировать.
После этого обе удалились. А медсестра принесла две подушки.
– Надо находиться в полусидячем положении, – пояснила она и подсунула подушки под спину.
Приблизительно через полчаса медсестра и санитар прикатили в палату тележку и меня, положив на неё, увезли в операционную. Там находились две сестры и женщина-хирург, та самая, которая приходила в палату. Она давала последние распоряжения сёстрам, а сама, подойдя ко мне, стала успокаивать:
– Не бойтесь. Я больно не сделаю и не буду говорить «Кричите сильнее».
Она, судя по всему, знала, что в полевых госпиталях операции проводились без применения обезболивающих средств.
Когда медсестра сняла повязку с моей раны, из неё на операционный стол высыпались беленькие черви. Она быстренько собрала их в судок и начала вокруг раны протирать спиртом. Вторая сестра уже держала шприц и стала делать мне уколы в тех местах, где хирург пометил зелёнкой. Заметив, что я слежу за их действиями, хирург опять сказала:
– Боли Вы не почувствуете, а смотреть надо только в потолок.
Я, действительно, ничего не успел почувствовать. Через какой-то промежуток времени она показала мне осколок, вырезанный из ноги, отделяя от него небольшие кусочки ткани и поясняя:
– Это от штанов, это от кальсон, это от шинели. Хотите всё это взять на память?
А я ответил:
– Война ещё не кончилась, и сколько ещё таких осколков ждёт меня на фронте!
Уже много лет спустя, я пожалел об этом – а ведь осколок мог бы находиться в школьном музее среди других экспонатов, напоминающих о Великой Отечественной войне. Это в школе нашего посёлка Томилино, где я не раз встречался с учащимися.
После операции состояние моего здоровья с каждым днём стало улучшаться. В третьей декаде сентября санитар принёс мне обмундирование. Сапоги с портянками поставил у кровати, всё остальное повесил на её спинку, сказав, чтобы я после обеда был одет. В три часа пришли два санитара и помогли мне надеть шинель. Я попрощался с ними, обняв за плечи, потом вышел в коридор, по которому передвигались, хромая, такие же, как и я.
У крыльца стояла грузовая машина, и её кузов с верхней площадкой лестницы соединяли скреплённые между собой доски наподобие трапа. Вдоль бортов грузовика изнутри – скамейки. Меня первым провели в кузов прямо к переднему борту. Когда рядом со мной выстроилась целая шеренга раненых солдат, нас усадили на скамейку, подведя её сзади. Таким же образом разместили вторую, третью (и так далее) шеренги, заполнив весь кузов. Женщина-водитель закрыла задний борт кузова, завела машину, и мы тронулись в путь. Куда нас везут – пока мы не знали. А привезли к пристани на Волге. Там уже стоял пароход, на котором было много раненых, свободные места оставались только на верхней палубе. Там нас и разместили. Когда и верхняя палуба была заполнена, её накрыли брезентом. И только тут я узнал от санитаров, что покидаем город Калинин, а лечились там, оказывается, в помещении школы, превращённой в госпиталь.
Пароход взял курс вниз по Волге в сторону Конакова, а недалеко от этого города в местечке Карачарово госпиталь для выздоравливающих. Среди ночи раздался гул самолёта. Он сперва выпустил осветительную ракету, от которой сделалось светло, как днём. Затем фашистский ястреб пошёл на разворот с тем, чтобы бомбить наш пароход. Капитан дал команду зажечь дымовые шашки, и всё вокруг заволокло дымом. Затем пароход резко повернул к берегу, чтобы уйти от атаки с воздуха. И ему удалось уклониться от бомб, но сел на мель. А буквально через две-три минуты раздались три мощных взрыва недалеко от нас, и наступила тишина.
Как ни старался капитан снять судно с мели, но ничего не получалось. И он дал команду:
– Всем перейти с носовой части ближе к корме!
И пароход медленно стал сдвигаться с места.
В Карачарово приплыли, когда уже было светло. На берегу нас встречал весь младший медицинский персонал госпиталя. Сёстры стали развозить нас по палатам. Те, кто находился на верхней палубе, первыми оказались в постели. А выгрузка раненых продолжалась очень долго, и на завтрак не приходилось нам рассчитывать.
Приблизительно около полудня пароход, дав гудок, отчалил от пристани. По палатам в это время разнеслась команда:
– Все ходячие, на обед в столовую!
Тем, кто не мог свободно передвигаться, дали костыли, и мне в том числе. С их помощью я благополучно добрался до столовой. После обеда медсестра, обходя палаты, объявляла:
– Сейчас наступает тихий час. Всем отдыхать.
Но мой «тихий час» затянулся до самого ужина. Моя палата находилась на втором этаже флигеля, и всего нас поселилось там восемь человек. Сестра, дежурившая ночью, рассказала, что здесь до войны был санаторий, окружённый большим парком. Рядом – красивый берег Волги. Недалеко отсюда город Конаково. Теперь все здания здесь отданы под госпиталь. Только клуб с большим зрительным залом использовался по прямому назначению.
Это и есть госпиталь для выздоравливающих раненых. Их доставляли, как и нас, на пароходе из Калинина.
Рана моя (она чуть выше колена), из которой был извлечён осколок, заживала плохо. Ходить было больно, тем более – спускаться в столовую со второго на первый этаж. Левое колено никак не хотело сгибаться. Так что дни ползли монотонно, тоскливо, Каждый день одно и то же: палата – перевязочная – столовая. Одна отрада – по вечерам слушать в клубе скрипящую музыку на патефоне с «заезженными» пластинками.
Ноябрь выдался очень холодным. Выпал снег. Начальник госпиталя распорядился: кто может, пусть выходит на расчистку дорог. Я оказался в числе тех, кто откликнулся. Дали нам валенки, рукавицы, лопаты, и мы не без удовольствия разгребали снег – что ни говори, это было оживлением монотонных будней.
При очередной перевязке я увидел, что рана моя затянута, а нога в колене всё не сгибалась, и я ходил, прихрамывая.
Однажды, когда возвращался из клуба, встретился мне начальник госпиталя. Он остановил меня и говорит:
– Резво ходишь, – и спросил фамилию.
А на следующий день после завтрака медсестра пригласила меня в физкабинет. Посадив на стул, под изгиб ноги подсунула так называемый «козлик». Затем резко нажала на ногу ближе к стопе – колено не сгибалось, но зато меня пронзила дикая боль. Заорав, я вскочил и руками упёрся в спину медсестры. Повязка на ноге обагрилась кровью. Сестра выскочила из физкабинета, а я продолжал корчиться от боли. Через некоторое время вошёл главный врач с медсестрой и, увидев меня в таком состоянии, он сказал:
– Срочно в операционную!
Дав костыли, сестра привела меня в операционный кабинет. Сняла повязку с раны, а главврач и хирург увидели, как из раны выпирает живое мясо. Главврач даёт команду хирургу:
– Удалить это! – Он имел в виду вылезшее мясо. А мне велел ложиться на операционный стол. Тут я не выдержал и закричал:
– Больше резать не позволю!
А главврач:
– За такое поведение будешь отправлен в штрафбат.
Но я не сдавался:
– Моей вины тут нет, поэтому делать операцию больше не дам.
Услышав это, главврач вышел. А хирург (это была женщина) стала обрабатывать рану, потом наложила новую перевязку. После этого меня перевели на первый этаж, а ходить разрешили только в туалет. Еду из столовой мне стала приносить медсестра Лиза Бритова.
В таком состоянии я оставался до середины декабря. Долго лежать в постели было очень томительно, и я находил утешение в том, что перечитывал письма, хранившиеся в моём планшете. И вот в процедурном кабинете во время очередной перевязки увидел, что выпуклость в ране исчезла и что сама рана затягивается новой кожей. Уже разрешили мне ходить в столовую.
Перед Новым годом в палату вошла сестра-хозяйка и принесла новые пижамы, забрав старые. Уходя спросила:
– Кому нужно постирать гимнастёрки и брюки? Их тоже давайте мне.
Вынув из тумбочки и то, и другое, я стал их передавать сестре-хозяйке. Прощупав карманы, она сказала:
– Всё, что там имеется, надо вынуть.
В руках моих оказался металлический предмет, о существовании которого я чуть было не забыл. Был он небольшой, имел овальную форму. И я вспомнил, как он оказался в моём кармане: на реке Царевич, сооружая плотик из камыша, я очищал стебли от корневища, и мне в руку попал гладкий металлический предмет в какой-то серой оболочке, которой он покрылся, видимо, находясь в сырости. В тот горячий момент рассматривать не было времени, и я сунул его в карман гимнастёрки. Потом, когда появился подходящий момент, попробовал оттереть серый налёт – появилось небольшое жёлтое пятнышко.
И вот в госпитале попросил у сестёр в операционной дать мне кислоту. Кислоту не кислоту, а немного какой-то жидкости они мне дали. И когда с её помощью немного очистил этот предмет, он показался мне очень древней монетой. А когда рассказал соседу по палате, как она у меня оказалась, он дал совет:
– Береги её. Останешься жив, она будет тебе как память о боях под Духовщиной.
И вот встречаем Новый год. Обед и ужин у нас были не такие, как в обычные дни. Во время ужина в столовую вошёл главный врач и поздравил всех с наступающим 1944 годом, добавив: «Хотелось бы, чтобы он стал последним военным годом.»
В клубе были организованы танцы, но я недолго пробыл там. Вернулся в пустую палату. Заступила на дежурство медсестра Бритова Елизавета Ивановна. Дисциплина в госпитале была строгая: в десять часов вечера отбой, и никаких движений. Находиться у поста дежурной сестры тоже запрещалось.
После объявления отбоя все палаты обходил дежурный врач. Но вот он уже совершил обход. Когда за ним хлопнула дверь, я надел халат и, подойдя к сестре Лизе, попросил у ней разрешения побыть около неё в эту новогоднюю ночь. Она долго молчала, а потом встала и из процедурного кабинета принесла стул для меня. Сначала разговор между нами как-то не клеился. На мои вопросы Лиза почти не отвечала. А большие настенные часы пробили двенадцать. Я стал ей рассказывать, как тяжело маме моей. Чтобы истопить печь, она вынуждена ломать во дворе хозяйственные постройки. Постепенно беседа у нас стала налаживаться, и мы говорили на разные темы. Лиза поделилась, как тяжело живётся в это лихое время и её родителям, у которых кроме неё ещё трое детей – их надо как-то накормить, одеть, обуть.
После этой ночной беседы я стал испытывать в себе какое-то новое, неведомое доселе чувство. Теперь меня всегда будто магнитом тянуло к Лизе, и во время её дежурства я находился возле неё.
Раны мои наконец-то затянулись, но левая нога по-прежнему не гнулась в колене, и мне прописали лечебную физкультуру. В физкабинете сестра заставляла многократно подниматься по шведской стенке, но у меня почти ничего не получалось: чтобы поднять раненую ногу, приходилось нагибаться в сторону так, чтобы как-нибудь переставить больную ногу на следующую перекладину. Ну а спускался вниз довольно легко.
Дни шли, заканчивался январь. Вечера были длинные, а маленькая, худенькая медсестра Лиза не всегда дежурила в ночную смену. В её отсутствие я предавался воспоминаниям и в мыслях анализировал то, что происходило на моём жизненном пути в 1942 – 1943 годах. Например, как в Канаше нас распределили по отделениям, взводам, ротам, но командиров ещё не было, не было и политрука. А солдаты без командиров – всё равно, что стадо без пастуха. Батальон сформировали, а будущие командиры ещё учились на курсах.
Я часто думал: сколько надо ума, силы, энергии, чтобы так чётко организовать работу тыловых служб. А ведь тут всё: и поставки продуктов питания да так, чтобы они дошли до каждого солдата, и снабжение боеприпасами, оружием. Все тыловые структуры работали в то время как часовой механизм.
Часто вспоминал командира нашей роты, политрука, командира батальона. Они не были профессиональными военными, а были призваны на фронт в основном из системы народного образования. От них я не слышал слов типа «приказываю», а говорили они «надо сделать», «надо обеспечить», «составьте схему огневых позиций» и что-то ещё в таком духе. А в разговоре со старшиной командир роты часто повторял одни и те же слова: «Предупреждаю в последний раз.»
Вспоминаю случай, как в Оленине он трижды посылал старшину за получением плащевых накидок. Это очень нужная для солдата вещь. И комроты добился того, что старшина выполнил его поручение. А ведь во всём батальоне сначала только наша рота была обеспечена плащ-накидками, другие получили их гораздо позже.
У нас в траншее перед боем рядом с командиром роты всегда находился командир батальона.
Лёжа в госпитальной палате, мы обсуждали, например, такой вопрос: почему у нас на Центральном фронте смоленского направления не было ни танковой поддержки, ни штурмовой авиации, ни «катюш»? А в боевых листках, которые часто появлялись в траншеях, сообщалось об успешно выполненном штурмовой авиацией задании, о танковых сражениях, ошеломляющих залпах «катюш»; о том, как четырнадцатилетние мальчишки, стоя у станков, точат мины, снаряды, а девчонки упаковывают их в ящики. Эти разговоры между ранеными происходили и в палатах, и в госпитальном клубе.
Почти все раненые, вместе с которыми я лежал в госпитале, были из УР-155, и вполне естественно, что в своих разговорах мы не могли не касаться вопросов, связанных с этим воинским формированием. Например, вызывал недоумение такой факт: почему наш укрепрайон, перейдя от оборонительных функций на проведение наступательных операций не был перевооружён? Взять, допустим, стрелковое оружие – в руках у солдат-уровцев оставались те же самозарядные винтовки с десятью патронами, в то время как у всех немцев автоматы.
В наших разговорах было много и позитива, и негатива. Раненые – в основном двадцати – двадцатитрёхлетние парни, и каждый высказывался с высоты своей колокольни. А ведь перевооружить огромную армию сразу, как началась война, было очень сложно, и это понимание пришло ко мне уже позже, в более зрелом возрасте, когда мы, сидя за столом девятого мая и отмечая Праздник Победы, вспоминали военные годы. Тогда же, в госпитале, по молодости порой горячились и весьма субьективно высказывались по тем или иным вопросам. При этом надо учитывать и то обстоятельство, что в предвоенные годы в нашем сознании выработалось убеждение: мол, если понадобится, мы любого врага чуть ли не шапками закидаем. Но в реальности случилось далеко не так.
Письма в госпиталь приходили очень редко. Их доставляли из Калинина и только пароходом, а он лишь время от времени прибывал с новой партией раненых. А среди них, как всегда – значительная часть из 155-го укрепрайона, который вёл масштабное наступление на Смоленском направлении. Если в ста его батальонах под ружьём было двести тысяч человек, а мой батальон имел 354-й порядковый номер, то можно представить себе, какой силой являлись наши воинские части.
В конце января из госпиталя выписали две большие группы солдат и сержантов. Из Конакова в Клин два раза в неделю отправлялся пассажирский поезд из трёх вагонов. Осмотрев меня, врачи сказали старшей сестре, чтобы тоже готовили документы к выписке. Я весь этот месяц во время дежурства Лизы Бритовой проводил время у её поста. Чувствовал, что и она ждала этих встреч. Кроме того после её дежурства мы ещё встречались с ней в клубе.
В первых числах февраля старшая сестра вручила мне все документы и сказала, чтобы я у сестры-хозяйки получил вещмешок, а на продовольственном складе – сухой паёк на одни сутки. Вечером того же дня после ужина в ночную смену заступила Лиза, и я всю ночь провёл рядом с ней. Дал ей адрес моей мамы, а она мне свой, и мы договорились, что будем часто писать друг другу.
В тот раз выписалось нас из госпиталя двое, получив направление в запасной полк, который дислоцировался в Великих Луках. После завтрака я простился с Лидой, и мы в сопровождении сестры-хозяйки отправились в Конаково. Но на станции пассажирского поезда не оказалось, стоял только один паровоз, в тендер которого загружали берёзовые дрова. Узнав, что пассажирские вагоны отправлены на ремонт, сестра-хозяйка сказала:
– Возвращаемся обратно в госпиталь.
А я пошел к паровозу и обратился к машинисту с просьбой: не довезёт ли он нас двоих до Клина? Он с еле заметной улыбкой посмотрел на меня и сказал:
– Ну что, пехота? Вам же не привыкать ходить по шпалам. До Клина рукой подать, – и добавил, – вот загрузимся дровами, заправимся водой… Ну что возьмём ребят? – обратился уже к помощнику. А тот:
– А документы у них в порядке?
Машинист посмотрел в сторону станции, где стояли сестра-хозяйка и старший сержант, и пробормотал:
– Сейчас закончил погрузку, и плацкартное место будет вам в тендере.
Подойдя к сестре-хозяйке, я поблагодарил её за доброжелательное и внимательное отношение к раненым и сообщил, что машинист согласился взять нас до Клина. Простившись с нашей провожатой, мы вернулись к паровозу. Погрузка закончилась, и мы заняли «плацкартные места» в тендере. Паровоз, пыхтя, медленно тронулся с места, и мы, обдуваемые ветром, поехали по одноколейке через сосновый лес. Как миновали шоссе, услышали:
– Полпути проехали.
Через несколько минут остановка у семафора. Машинист сказал:
– Будем ждать разрешения на выход на магистраль.
Вскоре семафор открылся, и, выехав на магистральный путь Октябрьской железной дороги, паровоз прибавил скорость. В клину машинист остановил локомотив недалеко от платформ, где стояли электрички. Мы быстро сошли, поблагодарив машиниста, сели на электричку и около четырёх часов были на Ленинградском вокзале, а там на метро доехали до Белорусского. Немного пробыли в столице, но успели почувствовать, что москвичи живут, будто ничего не зная о войне. По крайней мере, нам они показались какими-то безразличными ко всему. И только окна, крест на крест заклеенные газетной бумагой, да светомаскировка напоминали, что война продолжается.
На Белорусском вокзале мы нашли продовольственный пункт и, получив сухой паёк на трое суток, сделав отметку о нашем пребывании в столице, стали ждать, когда подадут к платформе поезд Москва – Великие Луки. Уехали в одиннадцать вечера. Всю ночь спали, а днём смотрели в окно, как по ходу следования поезда меняются картины природы. Шёл снег, и на его белом фоне деревья казались нарисованными. На некоторых станциях стояли подолгу, пропуская эшелоны с оружием и боевой техникой, направляющиеся на фронт.


Как я стал разведчиком

Прибыли в Великие Луки 11 февраля. Сразу почувствовали, что погода здесь мягче, теплее, чем в Москве. Шёл мокрый снег. Нашли дислоцированный здесь запасной полк и сдали в штаб полка свои документы.
Там я пробыл всего несколько дней. 15 февраля запасной полк был построен квадратом, в центре которого стояли начальник штаба полка и ещё капитан – командир взвода разведки 9-й гвардейской дивизии. Он приехал, чтобы отобрать бойцов для своего взвода. «Покупатель», – говорили о нём солдаты.
Обходя строй, капитан останавливался перед теми, кто ему понравился, и, хлопнув по плечу, командовал:
– Два шага вперёд!
В числе отобранных оказался и я. Когда «покупатель» набрал столько бойцов, сколько ему было нужно, прозвучала новая команда:
– Всем отобранным – в центр площадки! Всем остальным – разойтись по казармам!
Недалеко от штаба полка стоял грузовик, рядом находился старшина.
– Шагом марш к машине! – скомандовал капитан, построив нас в колонну по два.
Вот уже мы уселись на скамейки в кузове, комвзвода сел в кабину, и машина тронулась. Едем по заснеженным дорогам. Попадались участки пути, где колёса автомашины буксовали. Тогда мы спускались с кузова и толкали её, особенно, когда приходилось преодолевать подъёмы.
Проехав какое-то расстояние по Белоруссии, свернули с дороги и оказались в лесу. Там расположились на отдых стрелковый полк и взвод разведчиков 9-й гвардейской дивизии. Время уже было около полуночи, когда мы доехали до места. Капитан поручил старшине разместить нас в землянке разведчиков и накормить. Землянка имела продолговатую форму длиной в шестнадцать и шириной в пять метров. По бокам располагались нары с настеленными на них еловыми ветками, в середине – узкий проход. По обе стороны входной двери прямо в земле были устроены печки, в которые поочерёдно подбрасывал дрова ефрейтор.
Мы заняли свободные места на нарах. Пришёл старшина и, раздав алюминиевые котелки, фляжки, поручил дежурному проводить нас на полевую кухню. Получив по черпаку тушёного гороха с мясными консервами, большому кусочку хлеба и сладкий чай, мы вернулись в землянку, поужинали. Потом набрали в котелки снега и, поставив их поближе к печкам, легли спать.
Утром явился старшина и дал команду:
– Подъём! Раздеться по пояс и марш на улицу обтираться снегом, умываться.
Было это непривычной процедурой для меня. Но обтирание сразу придало бодрость. А дежурный объявил:
– Всем на кухню за завтраком.
Снег в котелках наших растаял, и вода была тёплой. Выйдя на улицу, я ополоснул котелок и, получив на полевой кухне еду, позавтракал.
Несколько дней нас никто не тревожил. На третий или на четвёртый день вновь услышали мы команду:
– Подъём! На улицу – на процедуру умывания.
А тут появился капитан, и, увидев меня, выделявшегося среди других тем, что был очень тощий, спросил:
– Как фамилия?
– Сержант Коновалов Борис Васильевич, – ответил я.
– Я же отбирал самых здоровых. А ты как оказался среди них? – не мог не выразить своего удивления капитан.
А я ему:
– Товарищ капитан, когда вы отбирали нас там, в запасном полку, все были в шинелях, а я – в бушлате. А в нём и самый хилый выглядит Геркулесом.
– Ну что же теперь поделаешь, – сказал он, засмеявшись, и ушёл на кухню.
После завтрака пришла машина, с которой спрыгнули шестеро солдат и старший сержант. Все крепко сложенные. Они тоже отправились на кухню. А вернувшись, сняли полушубки, улеглись на нары и начали обсуждать: в каком месте лучше всего проникнуть на немецкую передовую, чтобы брать языка? По их разговору чувствовалось, что они не раз бывали там и хорошо ориентировались на местности.
В одиннадцатом часу пришёл командир взвода и объявил:
– С этого часа никто не выходит из землянки. Все коптилки должны быть погашены.
Кусками жести закрыть печные топки. Обед и ужин вам будут доставляться сюда. На улицу выходить только по крайней необходимости.
Затем капитан зачитал списки групп захвата, групп прикрытия и групп отхода и кто из новичков в какую из них входит. Меня включили в группу прикрытия. Комвзвода объяснил нам, новичкам, какие задачи стоят перед каждой из этих групп. А ещё говорил он, что день, ночь и ещё день мы будем оставаться без света, чтобы глаза привыкли к темноте, так как выполнять задание придётся ночью.
Вновь прибывшим выдали автоматы ППШ (у других они, конечно, уже были), и проинструктировали, как им пользоваться. Дали дополнительно по два диска к ним, а ещё из оружия – по две гранаты. Получили также сапёрские лопаты, а из обмундирования – полушубки, валенки, маскировочные халаты.
Группа захвата состояла из шести человек и командира группы – старшего сержанта.
В группе отхода – девять человек во главе с сержантом. А в двух группах прикрытия – по шесть человек, включая старших групп.
Командир взвода сначала беседовал с группой отхода. Затем очень долго разъяснял задачу, которую выполняют группы прикрытия и что, находясь справа и слева от группы захвата, вести огонь начинают только в том случае, если захват языка произойдёт с боем. При тихом захвате все возвращаются теми же маршрутами, которые проложат сапёры.
Когда все группы были подготовлены, капитан скомандовал:
– На машины!
На улице было довольно темно, небо затянуто серой пеленой. Около землянки – две грузовые машины, на которых мы и расположились. По ней к передовой и обратно курсировали машины. Минут через двадцать пять наши грузовики остановились, и мы высадились около небольшого перелеска. Дальше шли по утоптанной дорожке и, пройдя небольшую ложбинку, минут через двадцать были в небольших траншеях на передовой линии. А время перешагнуло уже за полночь.
С немецкой стороны часто вспыхивали в воздухе осветительные ракеты, На передовых и у нас, и у них царила тишина. Изредка из-за туч выглядывала луна. Нейтральная полоса покрылась свежевыпавшим снегом. Метров сорок прошли мы по траншее, и нас встретила группа сапёров, и старший из них доложил нашему командиру взвода, что на нейтральной полосе ими подготовлены три прохода, очищенные от мин, и что проходы эти обозначены еловыми веточками. Идя по траншее, я видел, как у ручных пулемётов стояли караульные. А солдаты в полушубках и маскировочных халатах спали в нишах траншей.
Стоял небольшой морозец, и чувствовалось, что здесь, в Белоруссии, климат мягче, чем в Москве и Подмосковье.
Капитан посмотрел на часы и сказал:
– Раньше половины пятого начинать операцию нельзя. Самый крепкий сон у человека к пяти часам.
Сапёры подвели командиров групп к трём вешкам на бруствере траншеи, расстояние между которыми около тридцати метров. В четыре часа командир взвода приказал начинать операцию. Ширина нейтральной полосы, которую нам предстояло преодолеть, чуть более одного километра. Наша группа продвигалась на левом фланге. Метров сто прошли, пригибаясь. А когда на немецкой стороне раздавался выстрел ракетницы, выпускавшей осветительную ракету, мы все сразу же ложились и замирали, прижавшись к земле, и вновь поднимались, как только ракета догорала. Половину пути прошли, пригибаясь, а метров триста пришлось преодолевать ползком. Когда до передней траншеи немцев оставалось метров тридцать – сорок, мы залегли в снегу, сделав в нём углубления. Группа захвата должна была приступить к выполнению операции без четверти в пять. При вспышке очередной осветительной ракеты я посмотрел на часы – до пяти оставалось двадцать минут. Осветительные ракеты выстреливались в метрах двухстах правее от нас, а паузы между ними составляли минут двадцать – двадцать пять.
Наша передовая молчала. В 5.10 – вокруг тишина. В 5.35 – мёртвая тишина. В 6.10 – осветительная ракета со стороны нашей передовой – сигнал к возвращению оперативных групп. Мы поползли назад по проложенным нами же бороздам в снегу. Я полз последним, чувствуя, что не поспеваю за другими. А замыкал всех нас старший группы, и он нашёптывал:
– Пошустрее, пошустрее!
Когда до траншеи оставалось метров двести, он едва слышно произнёс:
– Подымайся! – мы, пригнувшись, пробежали остаток пути, спрыгнули в траншею.
Командир взвода собрал всех нас и скомандовал:
– А теперь все к машине.
Она стояла на опушке лесочка, а шофёр доложил командиру взвода:
– Старший сержант с «языком» и своей группой, выполняя Ваше указание, уехали в штаб дивизии.
Мы расселись в кузове и тоже поехали. По дороге нам попадались машины, но двигалось больше гужевого транспорта – лошади тащили сани, гружённые ящиками, в которых, судя по всему, находились боеприпасы.
Быстро доехали мы до соснового леса, на опушке которого было много землянок, а из труб клубился дым. Командир взвода вышел из машины и велел шофёру следовать в расположение разведвзвода. К своей землянке мы подъехали, когда уже было светло. Все вошли в наше земляное жилище, где мерцали две коптилки, в печках потрескивали дрова, а на нарах уже спали разведчики, вернувшиеся чуть раньше нас. Вслед за нами явился старшина. Он собрал маскировочные халаты и сказал:
– Через полчаса на завтрак.
Мы улеглись на нары и тут же погрузились в сон, который в тот момент был дороже всего. И проснулся я, но ненадолго, от возгласа:
– На обед! Обед вас ждёт, – приглашал нас солдат с кухни.
Но сон в натопленной землянке пока ещё оставался сильнее чувства голода – все мы проспали до пяти часов вечера, и только тогда принялись за обед. Помыв котелок той же водой от растопленного снега, я опять улёгся на нарах. В этот день никто нас не беспокоил и не заставлял выходить из землянки и обтираться снегом, оголившись по пояс. Эта процедура была отложена до утра, а там всё пошло так, как было заведено.


В роте ПТР

В одиннадцать часов пришёл капитан, и всем велел явиться к часу дня к командиру дивизии. А посмотрев на меня, сказал:
– Собирай вещи и пойдём в двадцать второй стрелковый полк.
Полк этот располагался в том же лесу, и даже наши полевые кухни стояли почти что рядом. Когда мы с капитаном подошли к небольшой землянке, он сказал:
– Сержант, спускайся, – и мы вошли туда.
Там находилось много офицеров. Командир взвода обратился к подполковнику:
– У вас не хватает помощников командиров взводов. По указанию командира дивизии я вам передаю сержанта Коновалова. Начальник штаба дивизии подготовит приказ.
Попрощавшись, капитан ушёл. В землянке около печки лежала сосновая плаха, служившая скамейкой.
– Садись. Подожди пока, – сказал мне подполковник и дал поручение сидевшему рядом с аппаратом связисту: – Соединись с командиром роты ПТР и передай ему, что я приглашаю его в штаб.
А того, как выяснилось, на месте не оказалось. Тогда командир полка сказал связисту:
– Пусть дежурный по роте найдёт его.
Минут через двадцать в землянку вошёл капитан, но не комвзвода разведчиков, а другой. Этот, как вскоре выяснилось, и был командиром роты ПТР (противотанковых ружей), явившийся по вызову командира полка. Я был представлен ему, и мы с ним удалились.
Землянки пэтээровцев находились почти у опушки леса. В одну из них и ввёл меня командир роты. Кроме дежурного солдата, который подкладывал дрова в печку, никого в землянке не было. А капитан сказал, что весь взвод моется в полевой бане и проходит санобработку.
– А ты, сержант, когда последний раз мылся в бане? – спросил он у меня,
– Недавно, – ответил я и поспешил уточнить: – Немногим больше, чем неделю назад, когда был в Великих Луках, в запасном полку.
– Тогда всё нормально, и жди командира взвода
Дежурный по землянке приносил дрова и совал поленья то в одну, то в другую печурку. В землянке было довольно тепло и сухо. Тут дежурный повернулся ко мне и показал свободное место на нарах. Около часа дня из бани вернулись солдаты взвода ПТР. Некоторые из них, как я сразу же заметил, плохо выговаривали русские слова – большую часть взвода составляли киргизы и казахи. Русских среди них было мало.
Вошёл в землянку и лейтенант – командир взвода. Я встал и представился:
– Сержант Коновалов прибыл в Ваше распоряжение.
Лейтенант улыбнулся и проронил:
– Ну наконец-то!
Он вынул из вещмешка два алюминиевых котелка, фляжку, небольшой мешочек из тёмной ткани. Затем скомандовал:
– Выходи строиться! Пора идти за обедом.
Сразу же загремели котелки и ложки, и даже возникла очередь у выхода из землянки. Последними из землянки вышли командир взвода и я. А солдаты уже стояли, выстроившись в две шеренги. Командир взвода представил меня, как своего помощника, и добавил:
– Все его распоряжения должны выполняться беспрекословно.
Я скомандовал:
– Направо! На кухню шагом марш!
Когда мы подошли к кухне, там уже получали обед два других взвода ПТР. Выдавали суп, а во фляжки наливали сладкий чай. Хлеб, нарезанный на пайки, раздавал каптенармус. Вторые блюда – помощник повара, накладывая в крышки котелков. Солдаты рассаживались на поваленные деревья, очищенные от сучков и старательно ели обед, пока он был горячий.
Пообедав сам, я подошёл к повару и подал два котелка.
– Первое и второе, – сказал ему. А в руке я держал мешочек, который дал мне командир взвода. А для повара мешочек тот был словно условный знак. Увидев его, он процедил сквозь зубы:
– Обед комвзводу?
Ничего не сказав, я только кивнул головой и пошёл к каптенармусу за хлебом. Когда все бойцы взвода поужинали, построившись, вернулись в землянку.
Взводный сидел на нарах перед печкой и читал письма. Солдаты разлеглись по нарам, а я сел, размышляя о том, как по-разному было организовано питание в тех частях, в которых мне пришлось оказываться за эти фронтовые годы: в запасном полку, в разведвзводе и здесь, в роте ПТР.
Когда командир взвода кончил читать, я, подсев к нему, стал расспрашивать о своих обязанностях, как его помощника. Он, помолчав немного, сказал:
– Об этом мы успеем поговорить. У нас впереди ещё два дня. А ты лучше расскажи о себе: откуда родом, участвовал ли в боях?
Разговор наш длился почти до ужина. После ужина в землянке появился политрук роты. Он читал солдатам «Боевой листок». Особо остановился на очерке о командире нашей дивизии, говорил о его преданности Родине и особых заслугах, за что удостоен звания Героя Советского Союза.
А командовал дивизией полковник Гудз, немец по происхождению. Войну он встретил у западной границы. Его дивизия, как и все другие, отступала, но отходила на восток с боями. При этом он так строил тактику, что подчинённые ему подразделения с минимальными потерями привёл в Подмосковье и организовал оборону столицы, остановив дальнейшее продвижение немецких частей на участке фронта, занятом его дивизией. По личному распоряжению Сталина комдив Гудз был представлен на присвоение ему звания Героя.
Отдав газету командиру взвода, политрук рассказал солдатам об обстановке на южном участке фронта. Пожелав всем спокойной ночи, вышел из землянки.
Командир взвода бегло просмотрел «Боевой листок» и отдал его мне. Я увидел там маленький портрет командира дивизии, вырезал его и вклеил в тетрадку, которую дала мне Лиза. В ней я стал записывать слова фронтовых песен, которые часто исполнялись в клубе госпиталя. Так заканчивался мой первый день пребывания в роте ПТР 22-го стрелкового полка 9-й гвардейской дивизии.
Утром в землянку зашёл старшина роты. Он сказал, что сегодня последний день для нашей роты работает походная баня, и что все, кто не прошёл санобработку, не успел помыться, должны всё это пройти. У нас таких оказалось двое: солдат, дежуривший вчера в землянке, и я. Мы со старшиной пошли к землянке хозяйственного взвода, около которой толпились солдаты и сержанты. Старшина распорядился:
– Заходить по два человека. Получить мыло, полотенце и нижнее бельё.
Бельё и полотенце были не новые, но хорошо простиранные.
Тут из землянки вышел солдат и повёл нас к бане. Мы спустились в низину, где струился ручеёк, а рядом установлены две большие палатки, над которыми выступали трубы, а из труб валил дым. В трёх метрах от одной из них стояли две большие бочки, и в них ближе к дну вделаны краны. Под бочками горел огонь, а два солдата подкладывали в него дрова, они же доливали в бочки воду из ручья. Вторая палатка служила раздевалкой, тепло в ней поддерживали две печки-буржуйки. Рядом с палаткой-раздевалкой стояла грузовая машина с установкой для прожариванья белья и одежды. Там же, неподалёку – пара козел, на которых четверо солдат распиливали дрова.
Палатка-баня и палатка-раздевалка входами в них были обращены друг к другу, и между ними настелены еловые ветки, сверху накрытые брезентом. Быстренько раздевшись, я вбежал в палатку-баню и увидел там такие же буржуйки, что и в раздевалке, а рядом с ними – бачки с кранами. В печках трещал огонь, а в бачки солдаты наливали горячую воду, принося её из бочек, что стояли на улице. Широкие лавки располагались в метрах двух от печей, и на них – тазы. Набрав в тазик горячей воды и подойдя к скамейке, я сел на неё, но тут же вскочил – она оказалась холодной. Стоя, стал намыливать тело, а вода в тазу быстро остывала, так что, пока мылся, то и дело добавлял в неё горячую. Было спине тепло, потому что стоял задом к печке, а груди и животу – холодно, и чтобы не замёрзнуть, я брызгал на себя горячую воду. Стоя мылись и другие солдаты. Сосед по лавке потёр мне спину, такую же услугу я оказал ему. А самым приятным было окатить себя горячей водой в завершение всей банной процедуры.
На то, чтобы помыться, ушло не более двадцати минут. Но обтереться насухо маленьким вафельным полотенцем мне не удалось Тогда я подошёл к печке, почти докрасна раскалённой, и стал крутиться перед ней. Хорошенько обсохнув и согревшись, побежал в раздевалку. Быстро надел нижнее бельё, а гимнастёрку, ватные брюки и телогрейку подали мне ещё теплыми после санобработки. Завершив всю банную процедуру, вернулись мы в землянку почти перед обедом.
После обеда командир взвода сообщил мне, что в ночь с 26 на 27 февраля наш полк отправляется на боевые позиции. И дал он мне указание:
– Твоя задача состоит в том, чтобы каждый расчёт имел полные боекомплекты для ПТР и чтобы солдаты были накормлены.
Перед началом передислокации лес, где мы располагались, загудел как встревоженный улей – всё пришло в движение. Командира взвода долго не было, а пришёл он уже после восьми вечера и сказал:
– Мы покидаем место отдыха последними. Здесь остаются хозвзвод и полевая кухня.
О наших предстоящих действиях я проинформировал личный состав своего взвода.
В десять часов вечера мы выходили из леса на магистральную дорогу, по которой двигались машины, лошади, запряжённые в телеги. Над местностью нависла чёрная мгла, шёл негустой, мокрый снег.
Расчёт ПТР состоял из двух человек. Каждый из них имел автомат ППШ, запасной диск нему и нёс половину боекомплекта к противотанковому ружью, и вдвоём – само ружьё: один – за приклад, другой – за конец ствола. В таком порядке двигалась вся рота.
В три часа пополуночи мы были уже на передовых позициях. Чёрные ружья резко выделялись на фоне белого снега, и командир роты, проходя по траншее, распорядился, чтобы их накрыли маскировочными халатами. Одеты мы были хорошо: на нас – ватные брюки, валенки, телогрейки и полушубки.
Утром в термосах принесли завтрак. Сзади нас в метрах десяти стояли два замаскированных орудия на прямой наводке на вражеские позиции. Всю ночь к ним подносили ящики со снарядами. После завтрака в траншее появился политрук пехотной роты и, немного побеседовав с солдатами, пошёл дальше. А к командиру роты пришли связисты и радист с рацией.
В последнюю декаду февраля держалась солнечная погода. Днём снег подтаивал, а ночью подмораживало. На солнечной стороне траншеи к вечеру появлялись сосульки.
В начале марта в нашей траншее появилась группа артиллерийских разведчиков с капитаном во главе. Они готовили свой наблюдательный пункт: установили стереотрубу, биссоль и накрыли их маскировочной сеткой. Становилось ясно, что готовится мощное наступление.
Третьего марта после обеда командира взвода вызвали в штаб роты. Вернулся он после ужина и сказал, что завтра – начало наступления по всему фронту. Утром на рассвете был завтрак, и всем пехотным взводам раздавали водку. А в восемь часов началась такая мощная артподготовка, что земля содрогалась от орудийных залпов. Над нами проносились реактивные снаряды «катюш», летели снаряды «ванюш», издавая звуки «фур-фур». Такую мощь огня с нашей стороны я видел впервые. Казалось, что после этого на вражеской стороне не останется ничего живого.
В девять часов взметнулись зелёные ракеты. Солдаты-пехотинцы выскакивали из траншей, бросаясь в атаку на ближние позиции противника. Но как только они появились на нейтральной полосе, немецкая передовая заговорила мощным пулемётным огнём, и атакующие залегли. Орудия, стоявшие на прямой наводке, начали стрелять бризантными снарядами по немецким траншеям. Нашим ружейным расчётам была дана команда стрелять по пулемётным точкам. А пехота возвращалась назад, в траншеи, волоча раненых. Забегали санитары, унося раненых в тыловую часть.
В десять часов по передовым позициям прошли командир дивизии с политруком в сопровождении двух радистов и знакомых мне разведчиков. А спустя ещё час, наша тяжёлая артиллерия и те орудия, что стояли на прямой наводке, повели ошеломляющий огонь по вражеским траншеям. Уже в двенадцать часов вновь по нашей передовой оборонительной линии прошёл комдив, а артиллерия продолжала лупить по немецким позициям.
Уже в час пополудни вновь над нами вспыхнули зелёные ракеты. Одними из первых выскочили из траншеи разведчики групп отхода и прикрытия, увлекая за собой пехотные роты. Когда первая цепь пехоты достигла передовой линии немцев, я услышал, как заработали «катюши». А командир взвода, подойдя ко мне, сказал, что «катюши» могут быть задействованы только по приказу командующего фронтом, и то, что они включились в дело с опозданием, объясняется, видимо, с недостаточной оперативностью связи. Если бы они нанесли удар сразу же, как началась наша артподготовка, то и первая атака пехоты не захлебнулась бы.


«Мы стреляем… бомбами»

Как только пехота овладела передовыми вражескими позициями, командир нашего взвода сказал мне, чтобы я со своими бойцами переместился туда. Мы шли по протоптанным в снегу тропам, а навстречу санитары на волокушах и плащевых накидках тащили тяжелораненых. Комвзвода расставил в занятых нами траншеях оружейные расчёты, а я собрал сведения о наличии боекомплектов в каждом расчёте и доложил об этом командиру.
А тут начала огрызаться немецкая вторая линия обороны, и с каждым часом огонь с их стороны усиливался. Пехотинцы и солдаты нашего взвода стали выбрасывать за бруствер тела убитых гитлеровцев. Вскоре в нашей траншее появились три девушки с двумя рациями. Одна из них – старший сержант с рацией отправилась искать командира роты, а две остались около нас. А взводный не упустил момента, чтобы пошутить:
– На передовой надо находиться с автоматами, а не с пистолетами.
Девушки улыбнулись, а одна из них ответила:
– Мы стреляем не пулями, а бомбами.
К вечеру появились солдаты с термосами и стали раздавать овсяную кашу с консервами «бекон». С нами вместе поужинали и представительницы штурмовой авиации.
Когда стемнело, с немецкой стороны почти непрерывно стали запускать осветительные ракеты. За нашими траншеями начала работать похоронная команда. Я ушёл в расположение хозяйственного взвода. На безоблачном небе нарождалась луна. Через полчаса я достиг места расположения хозвзвода (там же находилась наша полевая кухня). Мне сказали, что патроны для ПТР уже лежат в санях и как только вернутся солдаты-снабженцы, которые отправились, чтобы подготовить для подвод дорогу через траншеи, патроны будут нам доставлены.
Подойдя к автомашине с крытым и обитым листовым железом кузовом, я постучал по жести, и дверь открыл каптенармус. Я протянул ему мешочек командира взвода, сказав, что он просил меня получить дополнительный паёк. Уже через десять минут я шагал обратно вслед за санями. Слегка подмораживало, под ногами скрипел снег. Через старые наши траншеи переехали без труда по перемычке, устроенной солдатами хозвзвода.
Не доходя около полутора сотни метров до наших новых передовых позиций, хозвзводовцы разгрузили в лощинке ящики с патронами для противотанковых ружей, несколько ящиков с зажигательной жидкостью, и, сев на сани, они быстро уехали назад. А на бывшей нейтральной полосе похоронная команда продолжала собирать погибших, подтаскивала их к нашим старым траншеям и, уложив там, закапывала. Потом ставила небольшие кресты.
Придя на новую позицию своего взвода, я взял по одному человеку от каждого расчёта и повёл их к месту разгрузки боеприпасов. Часа через полтора все ящики были перенесены в траншею. Они оказались весьма кстати и для ночного отдыха бойцов – на ящиках было удобнее спать, чем на голой земле.
Рано на рассвете пришли солдаты с термосами с полевой кухни. Раздали всем кашу, хлеб и наливали во фляжки сладкий, горячий чай. Получили свои порции и радистки.
Тишину наступившего утра первыми нарушили немецкие пушки и пулемёты. Расстояние от нас до передних линий обороны гитлеровцев не превышало и километра. Сразу за их траншеями начинался редкий сосновый лес, простираясь вправо и влево, как гигантские крылья.
На ясном небе показалось восходящее солнце, и тут же мы услышали голос девушки, которая вышла на радиосвязь:
– «Луна», «Луна»! Я – «Звезда»…
И после небольшой паузы ответ:
– Ждём, ждём…
А через пятнадцать – двадцать минут мы услышали гул самолётов. Это летели наши
штурмовики, огненно-красными носами пронзая воздух. Подлетели с правого фланга и, развернувшись, пронеслись над всей вражеской линией обороны, сбрасывая на них бомбы. Продолжали свою работу и девушки-радистки.
– Ждём вас на второй заход, – слышали мы слова, передаваемые радисткой.
Идя на второй заход, штурмовики пронеслись почти над нашими головами и вновь, сделав поворот влево, выпустили бомбовые заряды уже по следующей линии немецких траншей. Эта воздушная атака многим фашистским огневым точкам заткнула глотки.
К середине дня солнце так стало пригревать, что в траншею потекли ручьи. В полушубках было нам жарко, а земля в нижней части траншеи обдавала холодом. Немецкие орудия, которые ещё недавно, до налёта наших самолётов обстреливали бывшую нейтральную полосу бризантными снарядами, молчали.
В два часа пополудни появились ходоки за кашей в белых маскхалатах и с термосами за плечами – принесли обед. Но и поужинали мы в этот раз засветло.
Ночь прошла тихо, но только нам сделалось неуютно – валенки почти у всех промокли. Чтобы ноги не слишком мёрзли, стали переворачивать портянки, сухими концами обёртывая ступни.
Артиллерийским расчётам было не до отдыха – они долбили мёрзлую землю, устанавливая орудия для стрельбы прямой наводкой. Копошился и весь наш тыл, ведя подготовку к очередному наступлению.
С приходом утра снова заговорили радистки:
– «Луна», «Луна»! Я – «Звезда». Ждём.
И опять, как и накануне, гул наших самолётов в небе. Как только штурмовики стали приближаться к передовой, девушка повторно связалась с пилотами:
– «Луна», «Луна»! Вы – над нами.
Они пролетели дальше, за лес, и мы услышали разрывы бомб на отдалённых позициях противника. Делая разворот, самолёты снова пронеслись над нами, и через какое-то мгновение раздался грохот воздушной атаки уже левее от того места, где перед тем рвались бомбы.
Всю следующую ночь снова в наших частях шла подготовка к наступлению. А утром старшина пехотной роты разливал водку солдатам. В восемь часов началась артподготовка, сопровождаемая невиданным гулом. В аккомпанемент пушечным залпам издавали рёв реактивные снаряды «катюш». Хорошо работали и миномёты. Через час артиллеристы перенесли огонь вглубь позиций гитлеровцев – за те редкие сосны, которые мы видели из своих траншей. Как только взметнулись в воздух зелёные ракеты, наши противотанковые ружья, которые били прицельно по артиллерийским и пулемётным расчётам противника, прекратили огонь, а пехотные роты ринулись в атаку на ближние оборонительные линии врага. Замолчали и наши пушки, что вели огонь прямой наводкой. Пехотинцы, то падая, то вновь поднимаясь, приближались к немецким позициям. Пулемётные гнёзда там были уничтожены, и огонь вёлся только из автоматов. Овладев ближними траншеями противника, пехота продолжала преследовать отступающих гитлеровцев.
Я прошёл по всем своим расчётам и дал команду пополнить боекомплект и ждать дальнейших распоряжений. Девушки-радистки сворачивали рацию. Подойдя к командиру взвода, одна из них сказала:
– Приятно было работать рядом с вами. До свидания!
Выбравшись из траншеи, они двинулись в ту сторону, где вели наступательный бой наши пехотные роты. Командир взвода, не дождавшись посыльного от ротного, приказал нам тоже перемещаться к лесному массиву. При атаке вражеских позиций во время проведённого боя потери наши были небольшими – дали хорошие плоды и удачная артподготовка, и воздушная атака, и, конечно же, хорошо скоординированные действия всех наземных подразделений, включая, разумеется, роту ПТР.
Там, где только что гуляла смерть, продолжали своё дело санитары: подбирали раненых, а тех из них, кто мог едва только шевелиться, укладывали на сани и увозили. В лесу раздавались автоматные очереди, но, удаляясь, постепенно замолкали. Мы продолжали двигаться по лесу с редко растущими соснами. Там ещё лежал толстый снежный покров, идти по которому было трудно. Солнечные лучи, легко пробиваясь сквозь кроны деревьев, грели неплохо; и от них, и от ходьбы было жарко, так что я весь взмок.


«А ружьё большое-большое»

Казалось, что лесу не будет конца и краю. Что интересно, не видели мы привычного для нас подлеска, как будто это был большой парк. Сосны все прямые и стройные.
Наши расчёты очень растянулись, и нам приходилось останавливаться, дожидаясь отстающих. Но солдат есть солдат, тем более, если тебе девятнадцать – двадцать лет: как бы ни устали ребята, а находили повод и для шуток, словно сбрасывая бремя усталости. Особенно отличались в этом отношении казахи. Например:
– Котелок каши, маленький – на двоих, а ружьё большое-большое – на одного, – сказал один как-то, и все, кто был рядом, рассмеялись. Эту понравившуюся шутку нередко повторяли потом другие солдаты.
После короткой остановки, которую сделали, чтобы дождаться отставших, мы двинулись дальше. Навстречу нам прошли несколько легкораненых солдат.
Вскоре мы вышли на какую-то дорогу. Оказывается, до этого шли параллельно ей, утопая в снегу. По дороге в разных направлениях двигались санные подводы. И нам теперь стало легче идти, и мы прибавили шагу. Стали слышны отдалённые пулемётные и автоматные очереди.
Лес сделался ещё реже, и вот его не стало совсем. Впереди расстилался простор, залитый солнцем. По обе стороны дороги солдаты разгружали с саней ящики с патронами, гранатами, снарядами, минами. Вдоль опушки леса на расчищенных от снега местах артиллерийские расчёты кирками долбили мёрзлую землю, готовя место для орудий. Из леса выходили связисты, разматывая катушки провода, – тянули линию связи в сторону проходившей невдалеке железнодорожной насыпи. Да и дорога, что вела из леса, потом круто поднималась вверх и уходила в тоннель под железнодорожными путями. Сама же насыпь чернела, прогреваемая солнцем. Значит, и землю там было легче копать, чем воспользовались наши солдаты, приступив к устройству траншей.
А там, за насыпью, просматривалась холмистая местность, где закрепились отступающие немецкие части. Противник имел теперь стратегически более выгодные позиции перед нашей пехотой, вынужденной приостановить пока своё наступление. И, явно демонстрируя это преимущество, гитлеровцы периодически открывали пулемётный огонь в сторону тех, кто гнал их на запад. Под вечер заговорили и вражеские миномёты, обстреливая окопавшихся на железнодорожной насыпи красноармейцев.
Мы с нашим командиром взвода, оставив на небольшой поляне свой взвод, пришли в штаб артиллерийского дивизиона, расположившегося у самой опушки леса рядом с дорогой. Командир дивизиона вёл по телефону разговор с командиром пехотного взвода, который сообщил ему, что их командир роты ранен, а политрук убит и что он принимает командование ротой на себя. Наш взводный сделал рукой знак командиру дивизиона, что хочет включиться в разговор, а когда тот передал ему трубку, сообщил собеседнику на другом конце провода:
– Я – командир взвода ПТР. Наш взвод располагается там же, где и артиллерийский дивизион. По вашему сигналу мы готовы атаковать немецкие огневые точки.
Положив трубку, он поблагодарил командира артдивизиона, и мы с ним вылезли из траншеи. Уже по пути в свой взвод сказал мне:
– С наступлением сумерек мы должны расставить расчёты на передовых позициях.
Выйдя на дорогу, видели солдат-артиллеристов, которые несли ящики со снарядами к своим орудиям. А с только что подъехавших двух санных подвод разгружались новые ящики со снарядами.
Когда пришли к своим ребятам, комвзвода сказал:
– Где-то недалеко должна находиться наша полевая кухня. Надо найти её и накормить взвод.
Но никакой полевой кухни отыскать не удалось нам, и мы стали выдвигаться на передовые позиции, что на железнодорожной насыпи. Лейтенант, принявший на себя командование пехотной ротой, нашёл нас в тот момент, когда мы уже успели расставить наши расчёты ПТР и солдаты рыли гнёзда для своих огневых точек. Земля легко поддавалась. Насыпь эта служила основанием для одноколейного железнодорожного пути, но лежали на ней одни шпалы, а рельсы оказались разобранными (можно уверенно сказать, что увезли рельсы в Германию, чтобы переплавить и пустить на изготовление оружия).
Часа через три все наши расчёты обосновались на новом огневом рубеже. Мы с командиром тоже подключились к рытью небольшой траншеи, где и сами обосновались.
Ночь выдалась без мороза. Промокшие валенки мы просушили у костров, которые солдаты разводили на поляне.
На рассвете я отправился искать полевую кухню. В роте ПТР своей проводной связи не было, и устанавливалась связь только благодаря нашим ногам. Пройдя где-то с километр, я наткнулся на полевую кухню артиллерийского дивизиона, повар которой сказал мне, что еды у них хватит только для своих. Тут из кунга вышел лейтенант и, подойдя ко мне, сообщил:
– Мы пробирались сюда по нейтральной полосе. А другие машины с полевыми кухнями застряли в пути из-за глубокого снега. Мне известно, что они теперь тоже проехали сложный участок пути и скоро должны прибыть. А нам удалось пробиться, благодаря «студебеккеру» – он проложил колею в снегу, и мы проехали по этой колее.
Наша полевая кухня, как и кухни многих других рот, появилась в середине дня. Следом добрался и хозвзвод. На двух санных подводах приехал каптенармус с продуктами. Они остановились на полянке, там, где до этого солдаты разводили костры. А все пригодные для стоянки места на опушке у дороги были заняты другими полевыми кухнями, машинами хозяйственных взводов.
Солдаты нашей кухни сразу же приступили к заготовке дров. А повар сказал, что каша в котле остыла, и чтобы она не подгорела во время подогрева, придётся добавить воды и прокипятить. И будет обед готов не раньше, чем через час-полтора. Солдатам с кухни, которые должны будут доставить нам еду, я объяснил, как отыскать взвод ПТР. А пока что получил у повара дополнительный паёк, положенный командиру взвода, и стал пробираться к своей траншее. Между тем немецкая артиллерия начала обстреливать наши позиции. Выйдя на опушку леса, дождался момента, когда поутихли залпы, и добрался до взвода. Отдав командиру его паёк, рассказал о ситуации на кухне. Надо сказать, что взводный не привык пользоваться какими бы то ни было привилегиями, и своим дополнительным пайком всегда делился с солдатами. Так поступил он и в этот раз.
Солнце, поднимаясь всё выше, так пригревало, что солдаты снимали из-под касок шапки-ушанки и, достав маскировочные халаты из вещмешков, набрасывали их на полушубки. От земли поднимался пар, а по дорожным колеям потекли ручьи. Поля освобождались от снега, но он белел в лесу, а в утренние и вечерние часы можно было идти по насту, не проваливаясь.
К исходу первой декады марта земля на открытой местности почти всюду была чёрная. И, к нашей радости, старшина роты привёз кирзовые сапоги, свежие портянки, и мы переобулись. А вскоре и вместо полушубок надели шинели. Но по ночам держался холод, и от него мы оборонялись благодаря ватным брюкам и телогрейкам.
Командир дивизии, как всегда, часто появлялся у нас в траншеях в сопровождении офицеров штаба. А у нашего ротного на погонах вместо двух звёздочек стало три – он стал старшим лейтенантом.
Мне нередко приходилось посещать хозяйственный взвод, расположившийся в лесу, и в последний момент заметил, как неподалёку стали готовить свои позиции миномётные расчёты – явный признак грядущего наступления. Видел также, что лошадей стали запрягать в телеги, а не в сани. А каптенармус и старшина-санинструктор рассказывали, что за лесом ставят на боевые позиции гаубицы, с машин снимают решётки с реактивными снарядами и рамы для их запуска.
Наконец, в положенном ритме заработала и полевая кухня, так что завтраки, обеды, ужины доставлялись на передовую вовремя и даже невзирая на артобстрелы с немецкой стороны.
Вскоре и знакомые нам «бомбометательницы» – три радистки штурмовой авиации вновь появились в траншее командира нашей роты. И уже на следующий день три звена «илюш» дважды пронеслись над вражескими позициями, вздымая землю сброшенными на фашистов «гостинцами». В результате реже стали раздаваться пушечные залпы с той стороны, заметно поутихли и пулемётные очереди.
К середине марта многолюдно стало и в лесу – там разместились стрелковые роты не нашего, а другого полка, но всё той же 9-й гвардейской дивизии. Да и дым от разводимых костров сделался гуще. Чувствовалось оживление и в занимаемых нами траншеях на железнодорожной насыпи. Через каждые четыре дня с наступлением сумерек я с десятью солдатами ходил за патронами для противотанковых ружей, ящики с которыми содержались в полукилометре от нас рядом с лесной дорогой. Командиры пехотных взводов, которым придавались расчёты ПТР, указывали цели на позициях противника, по которым мы вели прицельный огонь. Так что ружья наши поработали неплохо.


Информация добавлена:  



Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Сайт «Солдаты Победы» —
лауреат конкурса
«Слава РОССИИ» 2014 г.
Фонд содействия развитию духовно-нравственных ценностей «Память побед»

Проект «Формирование и продвижение идеологии евразийской интеграции на основе традиционных ценностей, эстафеты поколений и сохранения памяти Победы»

РВИО

РВИО Москва

Книга «История, рассказанная народом»

"Почта ПОБЕДЫ"

Письма Бессмертного полка

Торговый дом "БИБЛИО-ГЛОБУС"

Книга Победы

"Народный Покров Победы"

Помним, чтим, храним

"Искусство - фронту"

Они сражались за Родину!