ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

1. ПРИЗЫВ В АРМИЮ

Днем призыва в армию у меня, как и у других моих сверстников, которых направляли в военное училище, считается -3 марта 1943 года, т.е. день зачисления на военную службу, уже там, в Киевском Краснознаменном Военном Пехотном Училище, которое находилось тогда в эвакуации в городе Ачинске Красноярского края.
На самом же деле, призывать нас начали значительно раньше – с декабря 1942-го.
Тянулась эта призывная бестолковщина мучительно долго. Но работники военкомата не считались с громадными материальными и моральными издержками людей.
Каждый вызов в РВК, в то голодное военное время тяжко отражался на нашей семье. Усугублялось это еще тем, что военкомат находился в Таштыпе, куда мы добирались с перевалом через горный хребет, только пешком, и редко на попутных подводах.
Поэтому, чтобы побывать там по военкоматской повестке, нужно было затратить два-три дня, а значит требовались дополнительные деньги и харчи. У нас же ни того, ни другого почти не было, а предприятие, по действующим тогда положениям, эти потраченные дни не оплачивало.
Отец наш в то время был уже на войне, братишка Борис и сестренка Инна – учились в школе, а то, что зарабатывали мы с мамой не хватало даже на пропитание.
Для отправки в армию нас несколько раз собирали в районе, но подержав там в грязных переполненных коридорах, вновь распускали по домам.
А при каждом вызове, предписывалось иметь при себе запас продуктов на пять суток, смену белья, полотенце, мыло, да ложку с кружкой.
При очередном вызове, эти продукты на пять дней надо было где-то изыскивать, так как своих запасов у нас не было. Мать опять шла по знакомым, занимать в долг муку, или отдавать за нее какой-нибудь инструмент, инвентарь из домашней отцовской мастерской, чтобы испечь хлеб, подсушить сухарей. Мяса или сала у нас давно не водилось.
С большим трудом добывая продукты, и снаряжая меня в дорогу, мама со слезами говорила: «Хоть бы на этот раз не вернули, а увезли в армию. Занимать и покупать муку больше не у кого».
Но вот, в конце января 1943-го, нашу группу из Таштыпского района посадили в кузов грузовика, и повезли в областной центр города Абакан.
В лютый мороз, в открытой машине, обдуваемой ледяным ветром, ехать сто пятьдесят километров, было ох как тяжело. Чтобы хоть как-то укрыться от пронизывающего, проникающего во все поры ветра, мы, как щенки, плотно-плотно прижимались друг к другу, притом, каждый старался пролезть дальше к центру людской кучи. Но все это мало спасало: мы дружно лихорадочно дрожали, а меня, кроме того, еще и укачивало. Приходилось высовывать голову за борт кузова, и сблевывать.
При остановках, мы с трудом вываливались из машины, разминали негнущиеся, онемевшие суставы. Бегали по дороге, толкались друг с другом, стараясь хоть немного прийти в себя. Но вскоре раздавалась команда, и нужно было вновь залезать в кузов, чтобы продолжать свои муки.
Мне тогда хотелось не на машине ехать, а все эти сто пятьдесят километров бежать бегом.
В Абакане, на сборном пункте нас разместили в неотапливаемом довоенном универмаге. Но от того, что народу набили туда, словно сельдей в бочку, то от людского дыхания, и всевозможных испарений, в помещении все время стоял сплошной туман, и мерзкий, прозяблый холод.
В бывшем торговом зале мы разместились прямо на полу, сделав каждый для себя соломенную подстилку. Располагались группами по районам, а каждый район в свою очередь делился на деревенские и городские кучки. Мы –абазинцы основали свою «колонию».
На этом сборном пункте нас не кормили. Питались тем, что было взято из дома, но этого хватило не надолго. Потом пропитание ребята стали изыскивать кто как мог. Я, например, снял с себя пиджак, и продал его на базаре, оставшись в рубашке и старенькой телогрейке.
Но вырученных денег хватило ненадолго, они таяли очень быстро, к тому же, купленной едой приходилось делиться с ребятами, у которых как и у меня, домашние харчи кончились.
Однако, среди абазинцев были и такие «куркули», у которых запас домашней еды еще держался, но они обосновались своей группкой, ели отдельно, с нами не делились, вели себя прижимисто. Но таких было немного, всего три-четыре человека.
Мы- «голодающие»: Валентин Пахоруков, Леонид Храмов, Аркадий Дробунин, я и некоторые другие, слились со своей «когортой» и делились между собой каждым кусочком, если он у кого-то появлялся.
В нашем обиталище не было ни умывальника, ни туалета. Отсутствовали элементарные санитарные условия для проживания хоть и временного, но многочисленного коллектива людей.
Даже мы, юноши таежного поселка, привычные с детства переносить житейские неудобства, с брезгливостью смотрели на эти новые для нас порядки. Умываться приходилось на улице снегом (конечно, кто желал), в туалет ходили – куда придется. Поэтому, пока мы жили там, от грязи, холода и холода – все заскорузли, почернели, исхудали.
За все время пребывания на том областном пункте, с нами никто ничем не занимался. Мы были предоставлены сами себе, поэтому, ребята целыми днями слонялись по городу, шлялись по базару, ходили на станцию, смотреть железную дорогу и паровозы, которые до той поры никто из нас не видел.
Сам город Абакан, как административный центр Хакасской автономной области, в те годы, был маленьким, одноэтажным, деревянным городком в пятьдесят тысяч населения, без сколько-нибудь развитой промышленности и заметных достопримечательностей.
Но вот, через три недели пребывания и прозябания в универмаге, нам объявили: «Вы свободны, можете ехать по домам!»
Однако, прежде, зашли в столовую, так как Лёня Храмов объявил, что у него осталось несколько рублей, на которые похлебав щей, мы в приподнятом настроении, зашагали по зимней дороге.
А шагать до родной Абазы нужно было сто шестьдесят километров. (Возвращались мы по дороге, минуя Таштып, по льду Абакана, чем сокращали расстояние на 30 километров).
Но эти длинные версты нас не страшили. В тот первый вечер мы дошли до тридцать второго километра от Абакана, где в домике дорожной службы попросились переночевать. Спать одетыми на полу нам было не привыкать, поэтому и здесь отдохнули мы «нормально», а рано утром двинулись дальше. Но желудки наши были пустыми, поэтому по пути, в каждом обитаемом месте, в каждом хакасском улусе, просили что-нибудь поесть. Сердобольные женщины – солдатские матери и жены давали нам печеной картошки, или кусок хлеба, а там, где грубо отказывали, приходилось воровать.
Нет, не все мы воровали, а всего один из группы – Валька Пахоруков – по кличке Карнаухий.

Здесь надо пояснить: при выходе из Абакана, наша абазинская группа раскололась на части. В то время, когда мы, по приглашению Леонида Храмова зашли в столовую, хлебать щи, другой группе попалась попутная машина, и они уехали вперед. Нас осталась пять человек. Из это нашей группы, Валька Пахоруков был самым бойким и разворотливым парнем. Он был хоть и жуликоватым, но исключительно добрым и душевным товарищем. Делился последней крошкой хлеба, не задумываясь, мог броситься на выручку любому человеку, попавшему в беду, даже если ему самому угрожала опасность.

Валентин Пахоруков и на фронте оказался храбрым солдатом. С войны он возвратился с двумя боевыми орденами и медалью «За отвагу». Умер он через несколько лет после войны, будучи молодым еще человеком.
Карнаухим его звали потому, что у него не хватало ровно половины левого уха. Эту половину ему в детстве отстрелил из ружья соседский мальчишка, его же закадычный дружок. Однажды, когда они играли на улице, вдруг рассорились из-за какого-то пустяка, а потом и подрались. В этой мальчишеской драке Валька Пахоруков так больно огрел своего дружка Сашку Шихарева, что тот решил убить обидчика. Он сбегал домой, взял отцовское ружье, и прямо на улице, почти в упор, выстрелил дробью в Вальку. По счастливой случайности, заряд попал только в ухо, оторвав его верхнюю половину. В горячке, не чувствуя боли, обливаясь кровью, Валька схватил камень, и кинулся за Сашкой, который с перепугу бросил ружье и пустился убегать в свой двор.
Дома у них под крыльцо был сделан лаз для кур, и он с ходу пролез в эту маленькую дырку, спрятавшись там в темном углу.
После того, как появились взрослые, угомонился шум, а Вальку, перевязанного тряпками, утащили в нашу сельскую амбулаторию, Сашка, сколько не пытался вылезти обратно из-под крыльца в эту маленькую дырку, в которую проскочил туда, самостоятельно уже не смог. Пришлось разбирать крыльцо. Пришлось разбирать крыльцо, чтобы вызволить его.
Вот этот-то Валька-карнаухий своей изобретательной дерзостью подкармливал по дороге домой всю нашу группу.
Чтобы разжалобить женщин, и выпросить у них какой-нибудь еды, он становился очень красноречивым и напористым, отчего многие женщины-матери не могли ему отказать хоть в небольшом подаянии. А мы диву давались его «таланту», расхваливали его смекалку, находчивость и нахальство. Но там, где не помагало Валькино красноречие и напористость, попрашайника, или женщины оказывались слишком скупыми, ничего не давали поесть, он ухитрялся что-нибудь украсть.
В одном из улусов он стащил из кладовки большой, вероятно ведерной вместимости, берестяной туес с талканом, который потом, прямо на пустынной дороге ели горстями, а вместо воды, заедали снегом. (Талкан – это толокно домашнего изготовления из жареного ячменя).
В некоторых улусах он воровал меховые рукавицы, а в других обменивал их на краюшку хлеба, или печеный картофель.
В одном небольшом селе мы всей группой зашли в крайнюю избу погреться, и напиться воды. В этом небольшом домишке, состоящем из одной общей комнаты, женщина средних лет, на сковородке пекла лепешки. Настоящие пышные лепешки из белой муки на сливочном масле. В избе стоял такой приятный аромат, что у нас, казалось, перехватило дыхание, и потекли предательские слюнки, а голодные наши глаза уставились на сковородку с лепешкой, и никак не могли от нее оторваться.
Женщина со сковородником в руках не скрывая к нам неприязнь, враждебно посматривала на всех нас. Валька ближе всех подвинулся к печке, вытягивая греть руки, будто они у него сильно замерзли, а сам не сводил глаз с большой пышной лепешки. Как только женщина подняла сковородку с плиты, чтобы снять с нее готовую лепешку, наш герой молниеносно схватил ее с раскаленной сковороды, и стрелой бросился бежать на улицу. Женщина, не ожидавшая такой наглой выходки, на какое-то мгновение растерялась, опешила, но быстро спохватившись, с криком и визгом кинулась за дерзким похитителем, и все-таки успела сильно стукнуть сковородником по Валькиной спине.
Но Карнаухий во всю прыть убегал от этого дома, на бегу перебрасывая с руки на руку горячую лепешку. Мы тоже выскочили на улицу, побежали догонять Валентина, а в след нам неслись крики проклятий женщины-хозяйки.
Отбежав на безопасное расстояние, Карнаухий разорвал еще горячую лепешку на равные части, и мы мгновенно проглотили свои кусочки.
Вот так и кормились, продвигаясь от одного селения-зулуса к другому. Но если учесть, что эти улусы находились друг от друга в 10-15 километрах, да еще не в каждом из них удавалось что-нибудь поесть, то выходило – мы почти все время были голодными. А за те куски, добытые нечестным путем Валентином Пахоруковым, и разделенные с нами, невольными голодными путниками, пусть простят нас обиженные люди.

Для пешего перехода, мы двигались довольно быстро, временами даже бегом бежали. Так велико было желание быстрее попасть домой, отмыться от накопившейся грязи, по-людски отдохнуть, досыта поесть.
За время пути, нам дважды даже удалось ехать на транспорте. Первый раз сердобольный шофер посадил в кузов и подвез нас на машине 25-30 километров, но потом его маршрут расходился с нашим, и мы нехотя покинули машину. Другой раз мы ехали попутным санным обозом. Ах, какая была благодать, в санях, зарывшись в душистое сено, лежать, давая отдых натруженным ногам. Но и этот обоз, через полтора десятка километров, стал нам не по пути. Снова зашагали своими уставшими ногами в растоптанных, еле живых валенках.

Дома мы появились на исходе третьих суток, после выхода из Абакана. 160 километров трудного, голодного пути преодолели.
Дома у нас, по случаю моего возвращения была большая радость. Опять были мамины слезы, но на этот раз слезы радости. А больше всех был рад я сам. Ведь остались позади первые лишения и трудности еще не начавшейся армейской службы.
Помывшись в жаркой бане, которую мама истопила для меня, надев чистое белье, я почувствовал себя как переродившимся, облегченным и просветленным. Усталость быстро улетучилась. Я, радостно-возбужденный, в приподнятом настроении, отправился в клуб, где проходило торжественное собрание и концерт художественной самодеятельности. Это был день- 22 февраля, канун 25-й годовщины Красной Армии и Военно-морского флота, а утром, 23 февраля, нашей возвратившейся группе вручили новые повестки, с предписанием немедленной явки в военкомат для отправки в армию.
Снова начались, в который уже раз, сборы. Снова материнские причитания и забота – как и где найти положенный пятидневный запас продуктов, так как у нас в доме, кроме картошки, да капусты ничего не было. Мать опять бегала по знакомым и незнакомым, выпрашивая в долг и на обмен муку, чтобы испечь злополучные «подорожники».
15 февраля, снова пешком, с котомками за плечами, отправились в райвоенкомат, и по прибытию туда, на этот раз не задерживая, нас отправили в Абакан. Только теперь не на машине, а санными подводами. Правда в санях везли лишь наши «сидорки», корм для лошадей, да какой-то военкоматовский груз. Сами мы шли за подводами пешком.
Путь наш пролегал по той же дороге, через те же хакасские «улусы», которые проходили мы несколько дней назад. Только теперь шли не домой, а от него, и не свободной компанией, а в сопровождении строгих представителей военкомата.
В областной центр прибыли лишь на пятые сутки, потому, что двигались медленно: заморенные лошаденки быстро уставали. Требовались остановки, чтобы давать им передышку.
Теперь и в Абакане нас не задержали, не поместили в холодный универмаг (вероятно он был занят уже другими партиями призывников), а влив в общеобластную команду, погрузили в вагоны, и повезли в неизвестном для нас направлении. Потому, что тогда, в годы войны, в целях соблюдения секретности, строго запрещалось объяснять любые маршруты следования, любых формирований, военных, или гражданских, будь то на фронте, или в глубоком тылу. Поэтому, тогда лишь по названиям станций, мы узнали, что едем не на Восток, а на Запад.
Вагон, в котором ехала наша команда, был так набит людьми, что те, кто не успел сесть на полки, или на колени сидящим –стоял в проходах, да так плотно друг к другу, что если бы вдруг кто-то стал падать – ему бы это не удалось. Плотность была предельной.
Я тоже стоял, стиснутый телами других таких же неудачников, которым не посчастливилось сесть. Из-за неимоверной скученности, вскоре в вагоне стало душно и жарко, как в парной бане. По моему лицу и телу струился пот, он заливал глаза, но не было возможности вытащить из кармана платочек, чтобы вытереться. Уставшие, измученные ребята вскоре обмякли, прекратили галдеж и начали клевать носами, засыпая стоя. Я, засыпая, как будто проваливался в пустоту, но вскоре, вздрагивая, просыпался от удушья. В таком состоянии нас везли всю длинную ночь.
Наконец, ранним утром поезд остановился, и раздалась команда: «Выгружаться!». Обессиленный, с отекшими ногами, я, как и другие ребята, с трудом вылез из вагона, и глотнув чистого, морозного воздуха, закачался, едва устояв на ногах. На приземистом деревянном здании вокзала прочитали: «Станция Ачинск».


2. КИЕВСКОЕ ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ

Итак, нас привезли в город Ачинск, в котором раньше уже проходили военную подготовку, перед отправкой на фронт многие земляки-абазинцы, в том числе и мой отец.
Ачинск – старинный сибирский город и крупный железнодорожный узел на транссибирской магистрали. В годы войны он стал громадным военным центром по подготовке людских резервов для фронта. В этом городе, в старинных казармах военного городка разместились и эвакуированные с Украины Киевское пехотное и Сумское артиллерийское военные училища, готовившие по сокращенным программам офицеров – командиров взводов.
Кроме училищ, по всему городу и его окрестностям базировались несколько запасных полков, в которых проходили начальную военную подготовку мобилизованные на войну люди.
Потом следовала маршевая отправка на фронт, а вместо убывших, казармы и многочисленные громадные землянки с трехъярусными нарами немедленно заполнялись свежим контингентом, и начинался очередной цикл ускоренной подготовки.
Так, малоизвестный тогда сибирский городишко готовил и непрерывным потоком поставлял фронту огромную массу живой силы.

*****
После переклички на станции, нас привели в военный городок, и только там объяснили, что мы курсанты Киевского Краснознаменного Военного Пехотного Училища (ККВПУ), и показали казармы, в которых будем размещаться. Это были красного кирпича большие мрачные строения с маленькими проемами окон, напоминавшие тюремные здания. Они стояли вокруг ровного, как биллиардный стол, громадного плаца, способного вместить десятки тысяч людей, и утрамбованного за многие десятилетия солдатскими подошвами до гранитной твердости.
Нас сразу же повели в баню, где после помывки выдали военное обмундирование.
Ах, это обмундирование!
Каким неуклюжим и тяжелым показалось оно тогда. Как с ним справиться? Как правильно его надеть?
Я, как, пожалуй, и все остальные, не мог сразу разобраться что к чему. То и дело обращался к ребятам с вопросом: «А это для чего? А это как надеть?»
Но с такими же вопросами другие обращались ко мне. В помещении царила бестолковая сутолока и галдеж.
Вся эта неразбериха и толкотня усугублялась еще тем, что одежду и обувь каждому из нас бросали из общей кучи, не глядя на размеры – кому какое попадет. А уж нам самим надлежало обмениваться между собой, подыскивая по своему росту и размеру все: от ботинок до шапки. Но найти сразу все по своему росту редко кому удавалось.
Таков был порядок, а точнее - беспорядок.
Мне, и многим другим ребятам все обмундирование досталось большого размера. Его надо было с кем-то обменивать, а таких людей не находилось. Не обменивались только обмотки и портянки: они были все одинаковыми.
После длительного и мучительного одевания, наконец, построились для следования в казармы, чтобы там продолжить подгонку обмундирования. Из разношерстной гражданской толпы, мы превратились в абсолютно одинаковую массу, однородных солдатиков, и даже перестали узнавать друг друга.
Чтобы отыскать кого-нибудь из своих ребят, надо было заглядывать в лицо, или звать: «Лёня Храмов, где ты?» А Лёня, оказывается, стоит рядом уже не похожий на прежнего Лёню.
Потребовалось несколько дней, чтобы освоиться с этой однообразной новизной, «обмять» форму и немного привыкнуть к ней.
Но самые большие затруднения испытывали мы с ботинками и обмотками к ним.
Нам выдали английские тяжелые, с негнущейся подошвой ботинки и русские трикотажные обмотки, каждая полутораметровой длины. Они служили как бы голенищами для ботинок, и наматывались на голень ноги спиралью снизу вверх, от щиколотки до подколенника, а там закреплялись подвязкой.
Но прежде, чем научились мы правильно и быстро обращаться с обмотками – пережили и испытали много неприятностей.
Перед накручиванием обмотки на ногу, она скручивается в рулончик, но при жестком лимите времени и требуемой быстроте: обуться, одеться, и встать в строй за считанные секунды, злополучная обмотка часто выскальзывала из рук и разматывалась по полу на всю длину. В этом случае уже некогда скручивать ее снова, наматывать на ногу, а надо скорее бежать в строй, ибо за секундное опоздание следовало наказание – наряд вне очереди. А это значит: после отбоя мыть полы, не досыпать драгоценные часы и минуты.
Иногда, обмотка развязывалась и разматывалась в строю во время движения. Тогда на нее наступали идущие сзади и строй сбивался с ноги, возникала толкотня.
Кроме всевозможных неудобств в обращении с обмотками, они уродовали внешний вид человека- воина, делали его облик убогим и жалким.
Солдат в обмотках…
Это не тот бравый, мужественный, подтянутый в сапогах боец Красной Армии, которого мы привыкли видеть в кинофильмах, на многочисленных плакатах, на рисунках в Уставах и наставлениях. Обмотки там стыдливо не показывали, хотя их и носила вся многомиллионная солдатская масса и на фронте и в тылу. Они были отличительной особенностью и «символом» Советской Армии.
Однако, для поддержания престижа обмоток, наши командиры и политработники, которые сами носили сапоги, восхваляли их, говоря о большой практичности этого вида армейского атрибута.
Правда, обмотки имели перед сапогами и некоторое преимущество. Например, при переползаниях по-пластунски, в голенища сапог могла попадать грязь, или снег, под обмотки – нет. Обмотки можно было использовать для перевязки закрытых переломов костей, применять в качестве веревок для изготовления временных носилок, просто для переноски и перетаскивания раненых.
Однако, главная и основная причина массовости обмоток, была не их практичность, а экономия и дешевизна.

*****
Итак, теперь мы курсанты Киевского военного пехотного училища, которое тогда, в годы войны, по ускоренной программе готовило офицеров-пехотинцев.
Через каждые 6-7 месяцев, выпускалась очередная партия лейтенантов – командиров стрелковых, пулеметных и минометных взводов, немедленно отправляемых на фронт, во всепожирающий огонь войны.

Всю нашу абазинскую группу ребят зачислили в пулеметную роту. Зачислили туда не потому, что мы все захотели стать пулеметчиками, а так попали при распределении.
В те годы никто и ни у кого желаний не спрашивал. Никакие просьбы или жалобы во внимание не принимались. Да и жаловаться никто не пытался. Это было бесполезно.
Была жесточайшая дисциплина в армии и в стране в целом. Любые распоряжения выполнялись безропотно, а за проявление хотя бы попытки подвергнуть сомнению правильность, или законность действий вышестоящих начальников, в корне пресекалось, жестоко каралось, вплоть до расстрела.

В пулеметной роте мы оказались в разных взводах, так как расставили нас по ранжиру. Самые высокие: Аркадий Дробунин и Виль Андреев – оказались в первом возводе, а я с Василием Павловым – малорослые в четвертом. Леонид Храмов и Валентин Пахоруков – в третьем взводе.
Без промедления началась трудная, напряженная учеба. Занятия проводились без выходных дней, ежедневно по десять часов, с пятиминутными перерывами через каждый час. Кроме того, два часа отводилось на самоподготовку, и только тридцать минут для личного времени, чтобы написать письмо домой, или подшить чистый подворотничок. Остальное время, кроме занятий и семичасового сна было занято бесконечными построениями в составе отделения, взвода, роты, или батальона.
Распорядок дня, расписанный на сутки с точностью до секунды – выполнялся без малейших отклонений и очень четко.

Из-за отсутствия классов в казарме, все занятия, в любую погоду проводились в поле, на плацу, или стрельбище, а все передвижения осуществлялись только бегом, или строевым шагом.
На наши мальчишеские плечи и души внезапно свалилась тяжесть такой неимоверной нагрузки, что порой казалось – мы попали в страшный ад, и выхода из него уже больше не будет.
Даже сейчас, спустя почти полвека, вспоминая те, первые месяцы ачинской службы, они кажутся кошмарным сном.
Тогда, в марте 43-го там стояла еще большая сибирская стужа, а мы целыми днями на морозе, в окостенелых ботинках, с пустыми желудками, непрерывно выполняли команды: «Ложись!», «Встать!», «По-пластунски вперед!», «Длинными (короткими) коли!», и.т.д. Как заведенные автоматы бегали, ползали, шагали строевым и гусиным шагом. Так ежедневно, ежечасно, всю большую часть суток.
Но сильнее всего мы страдали от недоедания. Для таких больших физических и моральных перегрузок, каждодневного истязания холодом, питание было настолько скудным, что мы ощущали постоянный сильный голод, а переносить его удавалось мучительнее, чем все остальные тяготы вместе взятые.
Когда до предела вымотанные на занятиях, мы приходили в столовую обеджать, там нас ждала миска пустых щей, которые многие курсанты мгновенно выпивали прямо через край миски, не пользуясь ложкой. Так же моментально съедали мизерную порцию второго блюда с кусочком хлеба. На этом обед заканчивался, и мы выходили из столовой, казалось еще более голодными, чем когда входили в нее. Поэтому нам постоянно хотелось сильно есть. Мысли о еде ничем невозможно было отвлечь, даже во время сна.
А ведь у нас была курсантская норма, которая отличалась от обычной солдатской, еще дополнительными тридцатью граммами сливочного масла, и пятью граммами сахара. Кроме того, нам на ужин выдавали белый хлеб, вместо черного.
В запасных же полках питание бойцов было еще хуже нашего, поэтому люди старались вырваться оттуда как можно скорее, и уехать на фронт, где, как известно, действовала усиленная фронтовая норма. Солдаты говорили: «Лучше погибнуть на войне, чем мучительно страдать от голодовки и ненужной муштры, часто доходившей до издевательства».
В тех запасных полках находились и наши абазинские ребята, с которыми иногда приходилось встречаться. Однако, эти встречи не приносили радости и удовольствия. Было неприятно видеть друг друга такими, какими мы стали: сильно непохожими на прежних, со стриженными головами, истощенных, в обвислом, неимоверно грязном обмундировании, в котором бессменно ходили на все занятия, ползали по земл, мыли полы и работали на кухне. Комплект был один на все случаи службы. Стирать же его было негде и нечем.
При встречах со своими ребятами из запасных полков, в первую очередь спрашивали друг друга: как кормят? Нет ли чего-нибудь поесть? Но что могли ответить голодные голодным?

Однажды мы стали свидетелями очень отвратительного, позорного случая с нашим земляком-абазинцем.
Случилось это уже в начале лета. Тогда в один из дней наш взвод занимался на плацу строевой подготовкой, а по его территории в это время медленно двигалась к столовой конная повозка, груженая двумя бочками с квашеной капустой. Вдруг, на эту повозку вскочил солдат, и с лихорадочной торопливостью, начал руками хватать капусту, и совать ее в снятую с головы пилотку. Мужчина-возница дико закричал, и одновременно начал беспощадно хлестать бичом по рукам и голове солдата, а тот, словно не чувствуя боли, продолжал хватать капусту. Потом он соскочил с повозки, и побежал в сторону полковых землянок, на ходу, с жадностью набивая себе рот этой капустой. В этом солдате я сразу узнал нашего земляка и одногодка, Сашку Серебреникова. Позже, при встрече с ним, за эту капусту мы его беспощадно ругали и стыдили. Говорили, что он позорит всех нам абазинцев. Но по нему было видно, что наши слова для него безразличны. Он отчужденно и отупело отмалчивался.
Вскоре после этого, Сашку Серебреникова с очередной маршевой командой отправили на фронт. На войне он погиб.

Однажды, встретился мне другой наш земляк – Виктор Тихонов. Я, вероятно, не узнал бы его, если бы он сам слабым голосом не остановил бы меня. Когда я подошел к нему, то увидел перед собой молодого старика, человека -худого, как скелет, совершенно не похожего на того абазинского парня, какого я привык видеть дома. А виделись мы с ним постоянно, так как жили рядом, наши огороды соприкасались между собой.
Здесь, при встрече, Виктор был до того обессилен, что едва-едва переставлял свои длинные ноги. Его в прямом смысле качало, даже не ветром, а колебанием воздуха. Он, чтобы не упасть, двигался вдоль здания, держась за стену, часто останавливаясь отдыхать. Был Виктор настолько тощим, что казался прозрачным призраком.
Оказалось, тогда он возвращался в свое подразделение из санчасти, где лежал в стационаре, как дистрофик.
В дальнейшем, из-за болезни, на фронт его не отправили, но и домой не отпустили, а определили войсковым сапожником, коим он и прослужил всю оставшуюся армейскую службу.

Мы, училищные курсанты, тоже были до предела истощены, но нас в какой-то мере выручали та дополнительные тридцать граммов сливочного масла и пять граммов сахара, которых не было у солдат запасных и учебных подразделений. Поэтому, в сравнении с ними, мы выглядели несколько бодрее.
Но, общеизвестно, что в те годы (да и позже), в армии процветало воровство продуктов по всей цепочке, от склада до котла. Поэтому в желудок солдата попадало далеко не все, что ему полагалось по скудной норме.
Кроме громадных нагрузок на занятиях, нас часто привлекали к тяжелым работам по поддержанию жизнедеятельности училища. Например, в вечерние часы, вместо самоподготовки, или личного времени, мы бегали за дровами на Марганцевый рудник, который находился в двенадцати километрах от военного городка. Все эти километры, в порядке тренировки, бежали бегом по шпалам железной дороги, а там на месте – лезли в гору, где стояли поленницы дров метровой длины, но различной толщины. С этими чурками, ускоренным шагом, в вперемешку с бегом, возвращались в расположение училища, бросали их возле столовой, и уже после полуночи, мертвецки усталые, падали на свои соломенные матрасы, мгновенно засыпая, чтобы в шесть ноль-ноль, по команде «подъем», вновь, с лихорадочной быстротой вскакивать, обуваться, одеваться и после физзарядки, бежать два километра на речку Чулым, умываться из проруби (в казарме туалеты и умывальники отсутствовали), а потом, после легкого завтрака, начать новый двенадцатичасовой учебный день.

Однако, несмотря на такие громадные трудности и невзгоды, большинство из нас выдержали, не сломались.
Отдавая, казалось, последние силы в суровейших условиях военной школы, мы духом не пали. Верили, что выдержим, пересилим эти неимоверные тяжести, так как были убеждены: так положено в армии, и что так нужно для победы над фашистскими захватчиками.
И мы не просто выдержали. Но и закалились настолько, насколько был способен морально и физически человеческий организм.
В дальнейшем, мы научились без особого ущерба для себя, переносить суровость тех условий.
Однако, среди курсантов нашлись и слабодушные. Они не выдержали жестокости тех требований и колоссальных морально-физических нагрузок - срывались, совершая малодушные поступки, или преступление. Таких из училища отчисляли, отправляли рядовыми в запасные части, или судили Военным трибуналом.
Да, я с гордостью утверждаю: мы – большинство абазинских ребят –оказались с крепкими нервами и высоким моральным духом. Правда, были мы очень тощими, худыми и имели отвратительный внешний вид. По нашему облику можно было судить, что где-то рядом стоит грань полного истощения, но то скудное довольствие, которым мы снабжались, давало нам возможность держаться, не переступая этой грани.
Но мы знали и помнили, что лучшего питания не будет, ибо взять его неоткуда.
Самые плодородные сельскохозяйственные районы нашей страны находились под фашистской оккупацией, а сельское хозяйство Восточных регионов осталось без рабочей силы и техники. На полях и фермах тянули тяжелейшую лямку только женщины, ребятишки, да старики. Все мужчины, пригодные для войны, были мобилизованы. Под ружьем находилось, вероятно, 50-60 миллионов человек (может быть и больше), остальная часть трудовых ресурсов оставалась на оборонных заводах и других важных государственных объектах, с которых, как и с заводов, уйти, или перейти добровольно на другое место, не имел права ни один человек.
Значит, деревенские женщины и старики Поволжья, Урала и Сибири сытно накормить многомиллионную армию и рабочие города никак не могли.

Только а послевоенное время стало возможным уяснить, что поголовная мобилизация в военные годы, могла бы быть и не такой уж поголовной. Хотя бы малую часть мужской рабочей силы и техники можно и нужно было оставить сельскому хозяйству.
Бесчисленные военные формирования, всю войну без движения стояли буквально по всей территории нашей громадной страны. Многие эти формирования стояли без надобности, как говорится, так, на всякий случай, не принося ни малейшей пользы ни фронту, ни тылу, являясь просто многомиллионным нахлебниками.

Я считаю, в этом был явный просчет и ненужная перестраховка Государственного Комитета Обороны и Генерального штаба. Таким же скудным, как и питание, был армейский быт. Но мы с детства неприхотливые, никогда не знавшие хороших бытовых условий, просто-напросто не обращали внимания на эту скудность, считая, что так и должно быть на армейской службе.
У нас в казарме, вместо кроватей стояли двухъярусные нары, на которых по десять в ряд, т.е. по численности отделения, лежали соломенные матрасы без простыней, с соломенными подушками и ветхими байковыми одеялами.
Мы не знали зубных щеток и других туалетных принадлежностей, кроме небольшого полотенца и кусочка хозяйственного мыла.
В казарме водопровод, отопление и канализация отсутствовали. Умываться бегали на реку, а туалетом служил близлежащий небольшой овраг, к которому потом весной по понятным причинам стало невозможно подходить. Правда, и оправляться по тяжелому мы ходили не чаще одного раза в трое суток. По этому поводу наш командир батальона капитан Голиков перед строем курсантов говорил: «Вас кормят хорошо! Дают маленькую порцию, но питательную. Поэтому оправляться вы должны – раз в три дня и не чаще. Так делаю и я! Ясно?»
Сам комбат был худощав, строен, всегда подтянут по-военному, щеголеват и опрятен. Нам хотелось походить на него. Но слишком велика была разница во внешнем виде.
Мы, курсанты, были одеты в мешкоподобное, не подогнанное обмкндировани: длинны, почти до колен, но без карманов и складок, гимнастерки с отложными воротниками, из которых тянулись тощие шейки со стриженными головами. Брюки – с обвислыми задами и наколенниками, брезентовые поясные ремни, а на ногах – неуклюжие большие ботинки, с обмотками до колен. Остается добавить, что все это бесформенное, неуклюжее оборудование – лоснилось от грязи. Таков был курсантский внешний вид.
Несмотря на то, что из нас готовили офицеров – командиров Красной Армии, обращение с нами было унизительно грубым. Но, однако, и грубостью дело не ограничилось. Под предлогом усиленных тренировок, некоторые командиры учебных подразделений творили явное издевательство. Они до полного изнеможения, заставляли нас в противогазах ползать по-пластунски, ходить «гусиным» шагом, ложиться на землю
В самой большой грязи и выползать из нее только ползком. Они придумывали множество различных надругательств над достоинством своих подчиненных.
Как правило, из-за одного провинившегося, наказывался весь взвод, или отделение.
Всемы этими омерзительными методами «обучения и воспитания» курсантов особенно отличались молодые командиры взводов – предыдущие выпускники той же роты. Они соревновались друг с другом, кто из них быстрее, до основания, вымотает свой взвод.
Но, пожалуй, самым изобретательным и неутомимым на издевательские выдумки был командир нашего четвертого взвода – лейтенант Чучманский.

Потом, пройдя тридцатидвухлетнюю армейскую службу, я подобных ему не встречал. И сейчас, дожив до старости, вспоминаю о нем, только как о большом мерзавце. Я уже упоминал, что занимались мы ежедневно по десять часов, не считая самоподготовки, без единого выходного дня.
Но вот в праздник 1-го мая, после окончания торжественных ритуалов и вручения нам первых погон, почти все курсанты высыпали на улицу, греться на весеннем солнышке. Вдруг, в послеобеденное время появился лейтенант Чучманский, и раздалась его команда: «Четвертый взвод, в ружье!» Быстро забежав в казарму, разобрали свои винтовки и противогазы. Построились. Чучманский подал команду: «Взвод, с места бегом – марш!» И после трехкилометровой кроссовой пробежки, последовали одна за другой его команды: «Газы!» (надеть противогазы), «Ложись. По-пластунски (в противогазах) 200 метров вперед!» Опять: «Встать!», «Ложись!», «Встать-Ложись». И так беспрерывно в течении трех часов. В конце этих «занятий», он направил строй взвода на кирпичную стену казармы, а когда направляющие уперлись в нее грудью, и затоптались на месте, ожидая команды – в какую сторону повернуть, Чучманский истерично закричал: «Вперед, прямо! Почему топчетесь на месте, идиоты?» Мы давно поняли, что наш командир взвода пьян, но не имели права ен выполнять его команды. Действовали законы военного времени, на основании которых, мы не могли даже обжаловать издевательские действия командира.
Так «отпраздновали» мы Первомайские торжества 1943 года. Такое, конечно не забывается. Подобные «воспитательные уроки» проводились с нами часто. Расскажу еще только об одном.
Это было уже летом, в июле, когда в Ачинске стояла сильная жара. Тогда, в один из дней, наш взвод возвращался со стрельбища в расположение училища. Как всегда, бежали бегом. На моей спине «ехал» станок пулемета «Максим» (напомню, вес станка – 36 кг). Бежать бегом в жару с таким грузом – очень трудно, так как во время бега, станок подпрыгивает и больно ударяет металлическими выступами по костлявым спине и плечам. Поэтому, через каждые 500-700 метров бега, обычно производится подмена, и станок перекладывается на плечи другому. Подмена делается по команде командира. Но на этот раз, с подменой он почему-то не спешил, а я совсем уже выдыхался. Станок мотал меня из стороны в сторону, и я терял последние силы, но бежал, стараясь не отстать от строя. Леонид Храмов, видя, что я окончательно теряю силы, выдыхаюсь, выкрикнул из строя: «Товарищ лейтенант, разрешите подменить Лаврова?» «Не разрешаю!» -последовал грозный ответ.
Тогда Леонид самовольно выскочил из строя и с помощью одного из курсантов, снял с меня пулеметный станок, надев его на себя. А я с его винтовкой занял место в строю.
Лейтенант Чучманский (а это был опять он), выходкой Леонида был взбешен, злобно выругался и чем-то пригрозил. Бег продолжался. Уже давно поря была подменять Леонида Храмова, но команду на это Чучманский опять не давал. Теперь выкрикнул уже я: «Товарищ лейтенант, разрешите подменить Храмова?» «Отставить!» - рявкнул лейтенант.
Тогда и я, по примеру Леонида, самовольно выскочил из строя, чтобы взять у него станок, но мгновенно подскочивший Чучманский, со злой силой толкнул меня так, что я влетел обратно в строй, даже смяв его ряды. А наш изверг подал команду: «Шире шаг!».
Другим курсантам он тоже не разрешил подменять Храмова, несмотря на то, что тот задыхался и хрипел от перенапряжения и усталости. Так и пробежал Лёня со станком весь оставшийся путь – более двух километров.
Когда на окраине военного городка, где стояли наши летние палатки, закончился этот бег, и мы сняли с Леонида злополучный станок, он, почти без сознания, рухнул на землю. Понадобилось не менее получаса, чтобы Леня Храмов отдышался и встал на ноги.
Беда от таких командиров, как Чучманский, заключалась еще в том, что они воспитывали себе подобных. Ведь порочная методика и действия копировались многими молодыми курсантами, так сказать, передавались по эстафете, как и «чучманские» в свое время, слепо скопировали все дурное от своих воспитателей.
Но к счастью, таких «чучманских», боявшихся угодить на фронт, и всем силами старавшихся удержаться в глубоком тылу, даже вот такими жестокими методами в обучении курсантов, было немного.
Большинство командиров и преподавателей в училище были грамотными, по уставному требовательными, но справедливыми командирами и воспитателями. Они умело морально поддерживали нас семнадцатилетних ребят, на плечи и души которых свалилось такое непомерное военное бремя.
Таким был и наш командир пулеметной учебной роты - старший лейтенант Подобед, и командир 2-го взвода нашей роты – лейтенант Девятияров, да и командир батальона – капитан Голиков.
Начальником училища тогда был генерал-майор Кароль Свирчевский, поляк по национальности, участник Октябрьской революции и гражданской войны в нашей стране.
В 1927 году, он окончил академию им. Фрунзе В 1936-1937 годах воевал в Испании под псевдонимом «Генерал Вальтер», командовал там интернациональной бригадой и интердивизией.
С августа 1043 года, он был командиром I- го Польского корпуса в создаваемой на территории СССР Войска Польского. Затем, он, Командующий 2-й Польской армией. После войны Свирчевский – заместитель Министра национальной обороны Польши. В 1947 году он был убит польскими националистами.
Именно он – генерал Свирчевский, I-го мая 1943 года, под знаменем Киевского Краснознаменного пехотного училища, в торжественной обстановке, вручал нам первые погоны, недавно введенные в форму Красной Армии, вместо знаков различия, носимых на петлицах.

*****

А на фронтах Отечественной войны дни и ночи шли ожесточенные сражения за спасение нашей Родины от гитлеровского нашествия.
После грандиозной победной битвы под Сталинградом, летом 43-его, готовилось новое большое Орловско-Курское сражение, в котором намечалось нанести еще один большой удар по немецко-фашистским войскам.
О его подготовке мы, курсанты, конечно, ничего не знали, но в училище, прервав обучение, большинство курсантов срочно отправляли на фронт, присвоив им сержантские звания.
Первыми уехали целиком три батальона. Затем, тоже целиком, одна рота и первые взводы из остальных рот нашего четвертого батальона, и, наконец, из оставшихся взводов еще по десять человек.
Я ни в одно из этих формирований пока не попал.
Но, вскоре, начался новый набор. На этот раз, назначали не по целым подразделениям, а вызывали по заранее подготовленным спискам. В этих списках оказались и мы с Леонидом Храмовым, но не было последнего из абазинских ребят – поэтому, мы с Леонидом поспешили попросить командира роты, чтобы с нами направили и его. Нашу просьбу удовлетворили.
Таким образом, в Киевском училище больше не оставалось ни одного абазинца, так как остальные уже раньше уехали на фронт в разных командах. В нашей, вновь сформированной группе значилось одиннадцать человек. Нам было приказано подготовиться к отъезду, т.е. сдать, что положено сдавать в этом случае, и получить дорожный паек.
Нас повезли, как мы думали, на фронт, но уже через сутки выгрузили. Оказалось, прибыли мы в город Сталинск. Так назывался нынешний Новокузнецк, Кемеровской области.




3. В.В.П.У.

Мы оказались в подобном Киевскому, но другом – Виленском Военном Пехотном Училище /ВВПУ/, которое было эвакуировано в Сибирь тоже с Запада – из Литвы.
Теперь в этом училище нам предстояло продолжить обучение, но только по более углубленной программе, так как к этому времени, обстановка на фронтах войны – стабилизировалась в результате разгрома немцев в Сталинградской и Орловско-Курской битвах.
Появилась возможность готовить для армии более грамотных командиров.
Сразу же, после прибытия в это училище, мы почувствовали там другую, по сравнению с Ачинском, обстановку.
Хоть и была здесь такая же жестокая дисциплина и требовательность, но не было унизительных грубостей, издевательств и бессмысленной муштры.
Мы, загнанные физически, и угнетенные морально там, здесь вздохнули немного свободнее, со стороны командиров почувствовали к себе человечность. Появилась возможность привести себя в относительный порядок: постирать заскорузлое от грязи, пота и соли обмундирование.
После прибытия, разместили нас в палатках училищного лагеря, расположенного в четырех-пяти километрах от города, на берегу речки Кондобы – притоке реки Томи, с чистой, прозрачной водой.
Вероятно, больше других, был рад я, что нежданно-негаданно, попал в этот готод, ибо здесь жили мои родственники: бабушка и дядя Вася с семьей – младший брат мамы.
Он был здесь крупным партийным работником – Первым секретарем горкома партии.
Забегая вперед скажу, что дядя Вася – Василий Арсеньевич Москвин, в последующие годы стал еще более крупным руководителем. Он был председателем Кемеровского облисполкома, Первым секретарем Томского обкома партии. Избирался делегатом XVIII Всесоюзной партконференции и XIX, XX, XXI съездов КПСС, являлся членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР и РСФСР нескольких созывов. Умер он в возрасте пятидесяти восьми лет, из-за перенесенных нескольких инфарктов.
Сразу по приезде в Сталинск, я стал мечтать о том, как мне свидеться с родными, но к командирам по этому поводу не обращался, так как всякие городские увольнения курсантов запрещались. Поэтому, я написал им письмо, в котором сообщал, что нахожусь здесь, у них в городе.
Через несколько дней, вдруг, курсанта Лаврова вызывают в штаб училища, который размещался в легких дощатых домиках, здесь же, на территории лагеря.
Вызов в столь высокую инстанцию рядового курсанта ошеломил не только меня, но и моих ближайших командиров и товарищей.
Это было исключительным событием, когда рядовые курсанты вызывались туда, и вызывались, обычно, за какое-то совершенное преступление, или подвиг.
Но я ни того, ни другого не совершал, поэтому, не мог догадаться о причине вызова, и когда шел в штаб – в голове гвоздем сидела только одна мысль: зачем, по какому поводу вызывают? Сопровождал меня в штаб старшина роты.
Оказалось, вызывал начальник политотдела училища, однорукий полковник Ляшенко. (Руку ему ампутировали после тяжелого ранения на фронте). Когда я предстал перед ним, он с любопытством осмотрел меня с ног до пят, кажется, брезгливо ухмыльнулся моему неприглядному внешнему виду, неказистому росту, и спросил, есть ли у меня родственники в этом городе? Я ответил утвердительно. Тогда он сказал, что звонил мой дядя, и просил отпустить меня к нему. Тут же приказал старшине роты: переодеть, переобуть и выписать увольнение до утра следующего дня. Боже мой! Что тут началось?! Старшина забегал в поисках сапог и подходящего обмундирования, а командир роты произвел инструктаж о поведении в городе. Но, наконец-то все уладилось. Вместо ботинок с обмотками я надел кирзовые сапоги, приличное шерстяное обмундирование, и отправился в город.
Встретили родные меня очень приветливо, особенно рада была бабушка. Мы с ней не виделись уже несколько лет, а точнее - с начала войны. В довоенные годы она часто навещала Абазу, по целому лету гостила у нас.
У них была большая, прекрасная квартира, какую я еще никогда не видел. Да и видеть не мог. В нашей Абазе таких не было. Все меня поражало у них, казалось, что это верх благополучия, верх совершенства человеческого бытия.
От всего увиденного, а видел я такое впервые, я растерялся, молча оглядывался, не зная, что делать, куда и как ступить. На самом же деле, с теперешнего взгляда, у них было все просто и даже скромно.
От бабушкиных ласк я вскоре пришел в себя, немного освоился, стал внятнее отвечать на вопросы.
Ужином угостили, по моим понятиям, царским. Стопку водки налил дядя Вася, от которой я пьяным стал, а дяде смешно. Он еще одну налил, но я сообразил, что больше нельзя, и пить отказался. На столе – изобилие еды. Так казалось мне. И это не в мою честь был накрыт такой стол, а повседневный для них ужин, ибо первого секретаря городского комитета партии и всех ему подобных руководителей, обеспечивали по особым лимитам. Для них существовали закрытые спецмагазины, в которых они по довоенным ценам могли купить любые продукты, вино, водку, и.т.д. А в это время, по всей стране царил голод и нищета, вызванные страшной войной. Армия содержалась на голодном пайке, рабочие по карточкам выкупали скудный паек, недельную норму которого можно было съесть за один день. Домохозяйкам, инвалидам и детям полагалось по двести граммов хлеба в день, и больше ничего.

*****

Сталинск (Новокузнецк), в те годы, когда мы там учились в училище, был очень молодым городом. Он – детище I-й пятилетки, ему тогда исполнилось лишь двенадцать лет.
Его возводили на реке Томь в болотистой тайге героическим трудом молодых энтузиастов. Именно - героическим, ибо основными орудиями труда были только лопаты и тачки.
Об этой Кузнецкой стройке и ее людях Владимир Маяковский тогда написал:
«Здесь будет город!
Здесь саду цвесть,
Коль на свете
Такие люди есть!»
И в годы Отечественной войны город продолжал строиться и развиваться. Уже в конце 30-х, начале 40-х годов, Сталинск стал главным промышленным центром Кузбасса, а его Кузнецкий металлургический комбинат (КМК) стал мощным металлургическим предприятием, из ворот которого в годы войны непрерывным потоком шли на фронт танки и артиллерийские орудия, а прокат металла шел по всей стране.
Естественно, что этот город, и прежде всего его КМК всю войну были под особым контролем правительства и ГКО.
Во время войны таких мощных металлургических комбинатов на всю страну было только два, это: Кузнецкий в Сибири и Магнитогорский на Урале.
В этот молодой сибирский город и эвакуировали Виленское военное училище из далекой Литвы, где оно было создано за несколько месяцев до начала войны.
Но в самом начале войны, когда создавалась катастрофическая обстановка на Западном фронте, училище в полном составе, во главе с его первым начальником, полковником Лукиным Иваном Федоровичем, в спешном порядке, перебросили в Западную Белоруссию, на самое опасное направление.
В тех жестоких и неравных боях погибли почти все курсанты училища. Позже погиб и полковник Лукин И.Ф. – младший брат командующего 16-й армией, известного генерал-лейтенанта Лукина Михаила Федоровича, который тяжело раненым, в 1941-м году попал во вражеский плен. О его мужестве и подпольной работе в фашистских концлагерях, было не мало рассказано и написано в послевоенные годы.
А спасенное Знамя училища, документация, несколько преподавателей и командиров (штабных), были эвакуированы в Сталинск, где ВВПУ заново начало функционировать в аудиториях упраздненного медицинского института.
Мы абазинцы – всего трое: Леонид Храмов, Василий Павлов и я, оказались в одном взводе, даже в одном отделении. Конечно, чтобы быть вместе, мы об этом попросили командиров.
Командиром нашего взвода стал старший лейтенант Баранов - строгий, требовательный, но справедливый офицер. Его мы побаивались, но и уважали. Для нас, курсантов, Баранов был примером, образцом и авторитетом. Наш взвод об бессменно довел до выпуска, и за лучшие результаты взвода на всем периоде учебы и на выпускных экзаменах, был награжден медалью «За трудовое отличие».
Как и в Киевском училище, программа обучения и здесь была очень напряженной, интенсивной, но занимались уже не по двенадцать часов в день, а по десять, и с выходными днями по воскресеньям. Здесь тоже, почти ежедневно проводились стремительные и жаркие марш-броски с полной боевой выкладкой, большие утомительные походы и другие тяжелейшие мероприятия с перегрузками, но не было умышленного издевательства и морального унижения. К тому же мы были уже достаточно тренированными и закаленными бойцами, чтобы безболезненно переносить трудности. Через некоторое время, в училище прибыло новое пополнение, из сержантов старших возрастов и фронтовиков, имевших ранения. Этими людьми пополнили и наш взвод.
Мы, молодые, с уважением и завистью смотрели на живых фронтовиков. Они внесли в атмосферу подразделения и наши молодые души свежую струю, и что-то неуловимо новое, непривычное. Участники войны, а некоторые из них были уже с боевыми наградами, держали себя с достоинством и непринужденностью. Ведь они в боях уже пролили свою кровь, рисковали жизнью. Поэтому с ними и училищные командиры держались уважительно – почтительно, большинство из которых на фронте не были и пороха не нюхали. А мы, молодые курсанты, с восхищением и завистью смотрели на фронтовиков, стараясь подражать им. Мы часто просили их рассказать что-нибудь о войне, об их боевых делах, и с восхищением слушали порой даже явные небылицы. Но в большинстве своем, фронтовики были серьезными, скромными и толковыми ребятами. Многие из них уже имели определенный командирский опыт, могли командовать взводами, но не имели военного образования и офицерского звания, поэтому их и направили в училище.
Однако, и среди них нашлись хвастуны, откровенные лгуны. Один такой врунишка оказался и в нашем взводе. Это был старшина Грибалев – человек почтенного возраста: в отцы нам годился. Поэтому его первоначально, как старшего по возрасту и званию, назначили помкомвзводом. Но ненадолго. Отличительной особенностью этого человека была чрезмерная, надоедливая болтливость. Он мог часами, не смолкая, говорить о чем угодно, и часто, невозможно было разобрать – где у него правда, а где фантазерство. До войны Грибалев работал милиционером, поэтому, большинство его бесконечных рассказов были о вылавливании им многочисленных шпионов, бандитов и воров. Рассказывал он и о том, как однажды, задержал иностранную шпионку с радиостанцией, а у нее во влагалище был спрятан маленький пистолетик, завернутый в платочек и присыпанный тальком. И еще: у них в районе, на праздник урожая, испекли сдобную булку весом ровно в центнер, а в этой булке изюминки размещались точно на одинаковом расстоянии одна от другой. Подобные рассказы из Грибалева лились непрерывным потоком.

*****

Осенью, училище переехало из летних лагерей на зимние квартиры – в корпуса бывшего медицинского института.
Боевая учеба не прерывалась ни на один день. Учебный процесс в училище отличался особой четкостью. Ив зимний период программа предусматривала много полевых тактических и практических занятий, максимально приближенных к боевой обстановке, с боевой стрельбой, продолжительными походами и зимними лагерями. По-прежнему много времени отводилось физической закалке. Для нас уже не составляло большого труда и напряжения совершить марш-бросок в 5-10 километров по бездорожью, или глубокому снегу, с полной боевой выкладкой, волоча за собой станковые пулеметы «Максим».
Мы постепенно становились все более закаленными и выносливыми, давно переступившими рубеж «зеленых юнцов», вымотанных и угнетенных непосильными тягостями, свалившимися на нас в первые месяцы службы.
Приобретенная в училище закалка и солдатская выносливость сильно пригодились и помогли мне на фронте.
Питание в Виленском училище тоже было несколько лучше, чем в Ачинске. Конечно, сытыми мы и здесь не были, ибо норма оставалась прежней, физические нагрузки продолжали быть громадными, но все же такого постоянного и изнуряющего голода, как прежде, уже не испытывали.
Безусловно, сказывалось и то, что мы втянулись в заданный режим жизни и питания. Настроение у всех повысилось, ребята стали много шутить, разыгрывать друг друга, чего не было в недалеком прошлом. В Сталинске нас стали знакомить с культурной жизнью города. Иногда, по выходным дням, организовывались культпоходы в драмтеатр, цирк, на концерты. Там стало возможным посмотреть и послушать тогда замечательных московских артистов, гастролировавших по городам Сибири, народных артистов СССР Симонова, Шульженко и др.

*****

Весной закончилась программа нашего обучения. Мы стали готовиться к государственным выпускным экзаменам. Оставалась только месячная практика-стажировка. Эту стажировку проходили в запасном полку, базировавшемся в городе Бердске, под Новосибирском. В течении месяца, каждый из нас командовал стрелковым взводом. Мы самостоятельно проводили занятия по всем дисциплинам, но контролировались офицерами из училища и местными командирами.
По окончанию стажировки нам дали персональные письменные отзывы. Я, и мои друзья: Леня Храмов и Вася Павлов получили отличные отзывы и благодарность командира полка.
В заключение, мы курсантской ротой, прошли перед строем полка парадным маршем, с песней «Бородино». Это был показательный торжественный марш запасному полку. И он у нас удался. Строевой шаг и песня были отработаны до блеска, нашей выправкой и четкостью восхищались.
Возвратившись со стажировки, мы успешно сдали выпускные госэкзамены, и на нас в Москву отправили документы для включения в приказ о присвоении офицерских званий.
После экзаменов у курсантов появилось свободное время, поэтому по просьбе дяди Васи, мне дали отпуск на десять суток. В тот же день мы с бабушкой двинулись в дорогу. Она непременно хотела поехать со мной, чтобы повидаться со своей дочерью – моей мамой.
Абаза от Новокузнецка расположена в Юго-Восточном направлении, если по прямой – на расстоянии не более двухсот километров, но чтобы ехать по железной дороге, в те годы нужно было делать большое кольцо, расстоянием примерно в тысячу километров, притом последние сто восемьдесят километров добираться на попутных машинах.
Ездить по железным дорогам во время войны, было трудно и мучительно медленно, так кА ни один пассажирский поезд по расписанию не ходил, и никто не мог сказать, когда он прибудет на станцию назначения, ибо в пути пропускал все воинские эшелоны, которые шли нескончаемыми вереницами. Стоянки на станциях тоже не регламентировались. Они могли быть и по тридцать минут и по три часа. Пассажирские вагоны находились в крайне плохом состоянии: без освещения, с разбитыми окнами, и как правило, до предела наполненные людьми, узлами, чемоданами.
Из Сталинска мы с бабушкой выехали по порядочному, в чистом плацкартном вагоне. Однако, уже при первой пересадке, на станции Югра – кое-как втиснулись в переполненный вагон, в котором даже сесть негде было. Но бабушке, как старушке уступили краешек полки и она села, а я укрыл ее от сквозняков своей шинелью, оставшись сам в одной гимнастерке.
Вагон продувался, словно решето, потому, что все стекла в нем были выбиты, и меня сильно просквозило. Я простудился, так как в этом полуразрушенном вагоне ехать пришлось всю холодную ночь. В Ачинске у нас была новая трудная пересадка, и только через трое суток, вместо одних, доехали до Абакана, где кончалась железная дорога. В Абакане нужно было ловить попутный грузовичок, чтобы доехать только до Таштыпа, а от него до Абазы пешком. Но там «рукой подать» - всего тридцать километров.
Мы с бабушкой Фелисадой просидели на дороге почти целый день, прежде, чем появилась попутная полуторка ГАЗ-АА, на которой сто шестьдесят километров до Таштыпа пришлось тащиться полтора суток, так как горе-шофер не столько вез, сколько стоял и ремонтировал свою горе-машину.
Хоть вынослива и настойчива была бабушка, но в кузове грузовика ее настолько растрясло, что дальше Таштыпа она двигаться уже не могла. Оставив ее там у знакомых, я пешком отправился домой, но чувствовал себя очень болезненно, однако, пока на это не обращал внимания, ведь шел домой, и хотелось не идти, а лететь, лишь бы скорее увидеть свой дом, свою родную Абазу. Дома, после радостной встречи и жаркой бани пришлось лечь в постель, потому, что назавтра утром ничего не увидев и никого не повидав, нужно было отправляться в обратный путь, ибо отпуска моего оставалось только на возвращение в училище. В Таштып вернулся я вместе с мамой. Она, после долгой разлуки с бабушкой, еще не успела наговориться, как нашлась машина, идущая в Абакан. Нужно было уезжать.
Вся обратная дорога прошла у нас легче и быстрее. В училище я вернулся за два дня до окончания отпуска, но чувствовал себя совсем больным. Когда обратился к врачу, меня немедленно госпитализировали. Оказался плеврит в тяжелой форме - результат простуды в том продуваемом вагоне. Я, тяжело больным, лежал в стационаре училищной поликлиники на зимних квартирах, где произвели мне выкачивание мокрот из правого легкого. Это выкачивание, или высасывание – было очень мучительной процедурой. Делалась она так: толстой длинной иглой прокалывали между ребрами, вкалывая иглу в легкое и шприцом высасывали из него болезнетворные мокроты. Если от прокалывания иглой кожи и мышц в боку боль чисто физическая, и ее можно терпеть, то в период высасывания, дыхание нарушается и прерывается, то есть воздух я заглатывал, а выдохнуть назад не мог.
При операции меня держали два человека, прижимая к столу, чтобы я не трепыхался.
Первую половину процедуры я выдержал с трудом, а при повторной – потерял сознание.
Но после выкачивания мокрот, мне стало легче, и с каждым днем здоровье улучшалось, однако, до полного выздоровления было еще далеко. Рентген показывал –правое легкое полностью затемнено.
Однако молодость брала свое. Сразу, после того, когда чувствовать себя я стал лучше, в кровати лежать уже не хотелось, я все время был на ногах, а в один из теплых солнечных дней, чтобы выйти на улицу, я выпрыгнул через окно, и… оказался «в объятиях» самого начальника медсанчасти, проходившего в это время под окнами. О Боже! Что тут началось! Громы и молнии. Это хулиган! Как он мог сюда попасть?!
Наконец, он приказал немедленно выгнать меня из медсанчасти и отправить в подразделение. Лечащий врач (женщина) пыталась доказать начальнику, что выписывать меня нельзя, еще обязательно и необходимо стационарное лечение. Но начальник в своем решении был непреклонен.
Так, полуздоровым, с ходатайством о наказании, я оказался в своей роте. Но, когда я там появился, командованию было уже не до моего проступка, так как только что получили приказ о присвоении нам офицерского звания «младший лейтенант».
Это был приказ ГУК НКО СССР №047 от 7 июля 1944 года. (ГУК НКО – Главное Управления кадров Народного Комиссариата Обороны СССР).
Итак, мы – Офицеры Красной Армии.
Это было торжественное событие в жизни каждого из нас. Забурлили новые незнакомые чувства в душе, и масса приятных мыслей в голове. Были поздравления, добрые пожелания и напутствия командиров, политработников и преподавателей, однако, никаких торжеств. Нас переодели в офицерскую форму. Выдали темно-голубые американские шинели, английское защитное обмундирование (гимнастерки и брюки-бриджи), русские кирзовые сапоги и желтые погоны с одной звездочкой.
Я, вероятно, как и все остальные, в новой форме чувствовал себя торжественно-приподнятым. Она мне казалась очень красивой и нарядной. Я все время косил глазами на погоны, любуясь новизной положения и офицерской звездочкой.
Перед строем выпускников, с напутственной речью, выступил начальник училища, и мы стали готовиться покинуть училище навсегда.
Группу двести человек, в которую попали и мы с Василием Павловым, эшелоном отправляли на фронт, а других, в их числе и Леонида Храмова, направляли в разные запасные полки, где они должны были получить пополнение для фронта и сопровождать его на Запад.



4. Я СТАЛ ФРОНТОВИКОМ

Пошел четвертый год страшной войны. В ней погибли уже многие миллионы Советских людей. Погиб и мой отец, мои двоюродные братья, погибли многие абазинские ребята, с которыми я вместе учился в школе, работал, дружил. Настал и мой черед отправляться в это горнило.
Мы ехали на фронт. Ехали на Запад, почти через всю Сибирь, через Урал и Российские области. Нас везли в товарных вагонах, везли очень долго и нудно – почти месяц.
И вот в конце августа 1944 года, мы, ни разу не попав под бомбежку, благополучно прибыли в штаб 2-й Гвардейской Армии, I-го Прибалтийского фронта, где нас, молодых офицеров, распределили по корпусам и дивизиям.
Я получил назначение в 87-ю Гвардейскую стрелковую дивизию, которая после недавних наступательных боев, стояла в обороне на территории Литвы.
Мой земляк –абазинец и друг, Вася Павлов, с которым мы вместе, на одних нарах товарного вагона ехали до фронта, попал в другую дивизию.
Там, в штабе армии, мы с ним и расстались, а встретились вновь, лишь после войны, осенью 1947 года, когда я приехал в отпуск, домой в Абазу.
Василий к тому времени, из-за тяжелого ранения, уже был уволен из армии «по-чистой», как инвалид войны, и там, дома, начинал устраивать свою гражданскую жизнь.
А на фронте, в одном из боев, он был тяжело ранен в голову. Вражеская пуля попала ему в лоб, и пройдя под черепной коробкой, вышла у виска. В бессознательном состоянии, но живой, он остался лежать на земле, брошенный своими на поле боя, после того, как его часть отступила назад при неудавшемся наступлении. Наступавшие немцы обнаружили, что молодой советский офицер его жив, подобрали его, наложили повязку и поместили в свой полевой лазарет. Так Вася Павлов оказался во вражеском плену. В том гитлеровском лазарете он находился около двух месяцев, и все это время был в тяжелейшем состоянии: между жизнью и смертью.
Во время нового наступления наших войск немцы оставили его в покинутом лазарете, а наши на этот раз подобрали Василия, и после длительного лечения, хоть и инвалидом, но поставили на ноги. Правда прожил он не долго. Через несколько лет после возвращения – умер.

*****
В штабе 87-й Гв. СД, мне дали направление в 146-й Гв. Стрелковый полк, командиром пулеметного взвода станковых пулеметов «Максим».
Этот станковый пулемет тогда был единственным тяжелым автоматическим оружием пехоты и считался грозной силой.
С этим пулеметом русская армия воевала еще в I–ю мировую войну. Позже, «Максим» прославился, после того, как был установлен на знаменитые пулеметные тачанки. С ним связано много победных боев Красной Армии в годы гражданской войны. Его роль и боевая мощь ярко показана во многих кинофильмах, например, «Чапаев», «Пархоменко», «Тринадцать».
Велика роль «Максима» была и в Великой Отечественной войне. Отважные пулеметчики его огнем уничтожали целые подразделения фашистских захватчиков, сбивали вражеские самолеты, поджигали бронетранспортеры и автомашины.
Я отлично знал мат. часть «Максима», его особенности по боевому применению в различных условиях местности и погоды. С завязанными глазами на ощупь разбирал и вновь собирал его самую сложную часть – замок. Ловко и быстро устранял задержки, возникающие при стрельбе, наматывал сальники, снаряжал патронами ленты, умел неплохо поражать цели на любые, доступные для него дистанции.
Несмотря на то, что «Максим» был сложным в устройстве и тяжелым для переноски в полевых условиях, мы, выпускники училища, полюбили этот пулемет, потому, что знали его боевые возможности, были уверены в его безотказности, конечно, при грамотном и умелом обращении с ним. Об этом пулемете была сложена строевая песня, которую мы с любовью и ухарством пели взводом и ротой. Не песня, а прямо-таки наставление по мат. части пулемета:
Я пулеметчиком родился,
В команде «Максима» возрос.
Огнем, картечью я крестился,
И смертный бой я перенес.
Припев: Эх, кожух, короб, рама,
Шатун с мотылем,
Возвратная пружина, Приемник с ползуном.

И кожух, и короб и приемник с ползуном – это все наименование пулеметных частей.
Теперь мне предстояло быть не просто пулеметчиком, а командиром пулеметного взвода, в боевой обстановке на настоящей большой войне. Поэтому я заранее переживал и волновался, когда думал о своих командирских обязанностях в бою.
Из штаба 146-го гвардейского стрелкового полка, связной отвел меня на КП батальона, который располагался в сосновом лесу, недалеко от переднего края нашей обороны. Там меня уже ждал мой будущий командир пулеметной роты, лейтенант Соловьев, который после представления командованию батальона, пригласил меня обедать к своему котелку (там в это время шел обед). Во время еды, я исподволь присматривался к своему командиру, а он, как я заметил, ко мне. Ведь предстояло вместе воевать.
Соловьеву было лет тридцать пять. Был он высокого роста, худощав, одет небрежно, по фронтовому. Немного позже я узнал, что до войны он был школьным учителем, на фронте воевал недавно, всего месяца три. Во время нашего знакомства, он расспросил о моей короткой биографии, так же коротко рассказал о себе. Знакомство состоялось.
Но вдруг, наш обед прервала, появившаяся откуда-то белка. Она высоко, почти по верхушкам, прыгала с сосны на сосну, передвигаясь куда-то по своим делам. Люди, увидев белку, побросали свои котелки, и вскочив с мест, закричали, заулюлюкали и большинство из них открыли стрельбу из пистолетов и автоматов, но никто не мог попасть по живой бегущей цели. Я тоже вскочил на ноги, с любопытством, наблюдая это развлечение. НО во мне вдруг взыграл охотничий азарт, ведь дома, до ухода в армию, я нередко ходил на охоту. Иногда добывал и белок. Однако, сейчас, стрелять мне было не из чего – я не был еще вооружен. Но тут, увидел лежащую на траве чью-то винтовку и торопливо схватив ее, навскидку выстрелил по убегающей белке. И… простреленный зверек полетел на землю. Я остолбенел, не веря, что попал и убил белку. Однако, было именно так. Это видели все, и теперь с удивлением смотрели на меня. Конечно, это была чистая случайность – попасть в прыгающую между ветками белку, да еще из незнакомой винтовки. Удивленные люди смотрели на меня, а некоторые громко восхищались, восклицая: «Вот это здорово!», «Вот это снайпер!» А я, смущенный, стоял и молчал. Мне было уже жаль зря загубленное животное, и неприятно слышать незаслуженное восхищение. На войне такие мелочи мгновенно забываются, но мне этот случай запомнился навсегда, так как с этого началась моя фронтовая биография. Там же, на КП батальона, я получил личное оружие: автомат ППШ и револьвер-наган, а также топографическую карту, с обозначенной на ней полосой обороны – нашей и противника.
К концу дня я принял свой взвод, который был придан одной из стрелковых рот, и по-пулеметно рассредоточен в полосе ее участка. Итак, я командир пулеметного взвода и фронтовик на полных правах.
Во взводе я оказался самым молодым по возрасту, не имевшим еще ни одного дня фронтового опыта, но с некоторыми теоретическими знаниями в рамках годичной программы военного училища, да и на плечах офицерские погоны младшего лейтенанта. Все солдаты и сержанты взвода уже участвовали во многих боях, были обстрелянными бойцами, неплохо владели оружием, в том числе станковым пулеметом, за исключением одного расчета, сформированного из пополнения незадолго до моего прибытия. Я выяснил, что этот расчет совсем плохо знает пулемет, не умеет с ним грамотно обращаться. Об этом расчете меня предупреждал и командир роты. Он приказал: большую часть времени находиться с ним, как можно быстрее обучить людей, сделать расчет боеспособным. Этим я и занялся в первую очередь, с самого начала пребывания на передовой.
Чтобы показать, как надо умело владеть пулеметом, я сначала, в присутствии всего личного состава, продемонстрировал быструю разборку и сборку «Максима», удивив всех мастерством и ловкостью в этом деле. На этом же пулемете показал, как и отчего, во время стрельбы, происходят задержки. Рассказал и показал способы их устранения. Смотря на столь умелое и ловкое обращение с пулеметом, пожилые солдаты уже без иронии смотрели на нового молодого командира. В другие дни я на практике демонстрировал им стрельбу, учил определять расстояние до целей и рубежей, показывал правильность установки прицела. Позже, когда появилась возможность, они уже сами просили рассказать историю пулемета, его возможности в бою.

*****
Передний край нашей обороны проходил по лесистому берегу широкой поймы, в середине которой протекала маленькая речушка.
Ширина самой поймы была 600-700 метров, и на противоположной ее стороне находилась оборона противника. Вся длина поймы являлась нейтральной полосой. Посередине ее у речки стояли уцелевшие строения какого-то крестьянского хутора, и как оказалось, там оставался старик-хозяин. Но я ни разу не мог его увидеть. Вероятно, в дневное время он скрывался в укрытии, а выходил из него только в темное время. Но наши наблюдатели его иногда засекали. Передний край немецкой обороны находился от нас довольно далеко и был так хорошо замаскирован, что в первое время я не мог разглядеть, где же противник? А мне так хотелось поскорее увидеть живых фашистов, посмотреть на них, что они за люди, эти злейшие изверги? Правда раньше, еще в Сибири, я видел пленных немцев и они у меня оставили почему-то неприятное, брезгливое впечатление и отвращение. Конечно, это потому, что они были врагами, принесли нам неисчислимые страдания и горе, за что их и нужно было ненавидеть. А совсем недавно, когда я шел с попутчиками из штаба дивизии в полк – увидел убитых немцев, валявшихся рядом с тропой, по которой мы шли. Трупы, почему-то не закопанные, валялись в разных неестественных позах, и так как я раньше боялся покойников, то и сейчас, эти трупы произвели на меня угнетающее впечатление, от чего у меня внутри как будто все перевернулось. Мне казалось, что мои попутчики видят мой страх, мое отвратительное состояние, и, наверное, думают, какой я еще мальчишка, слюнтяй, трусишка. От этих мыслей я весь вспотел, борясь с собой, чтобы преодолеть свое гадкое состояние. Но, попутчики, разговаривая между собой, не обратили ни малейшего внимания на эти злосчастные трупы, да и на меня тоже. Глядя на них, я постепенно успокоился. До моего сознания стало доходить, что я уже на войне, что я уже на войне и надо к этому привыкать. И действительно, какое великое множество погибших людей пришлось мне видеть в дальнейших боях. Потом я и сам, проходя мимо трупов, или лежа рядом с ними, не обращал на них внимания, так же как вот эти мои первые попутчики по дороге на передовую.
Постоянно находясь со своими пулеметчиками только в первой траншее и вынесенных вперед окопах, я все время разглядывал и изучал противоположную сторону поймы, где скрытые кустарниками и хорошо замаскированные, едва заметно обозначались немецкие траншеи и окопы. Людей не было видно, за редким исключением, когда какой-нибудь неосторожный фриц ненадолго мелькнет и снова скроется в укрытии. Их огневые точки угадывались по вспышкам выстрелов и очередей пулеметов. Однако, и этим противник демаскировал себя немного.
В первые два дня я проверил состояние всех трех пулеметов своего взвода, из каждого пострелял и в каждом обнаружил немалые перекосы стволов из-за неправильной намотки сальников. Все неисправности устранил. Старался делать так, как учили в училище. А всем этим заниматься позволила относительно спокойная обстановка и очень широкая нейтральна полоса на нашем участке обороны. То же самое дало возможность мне постепенно вживаться во фронтовую обстановку. Это было моим счастьем, что не сразу попал в жесткие бои, в «мясорубку», которую прошел потом, позже. Пока же я становился окопным обитателем, привыкал к постоянной грязи, вшам, свисту пуль и вою снарядов, пролетавших над головой. Находясь в обороне, я по траншее (она была сплошной, с ходами сообщения в тыл, на КП и НП), постоянно ходил от одного своего пулемета к другому, проверяя их обязательную боеготовность в любой момент открыть огонь в своем секторе.
А обосновался я со слабым расчетом, тем самым, который усиленно и спешно обучал. Командиром этого пулеметного отделения был сорокалетний младший сержант Дудка – маленький, щупленький, но очень подвижный и непоседливый человек. У него отсутствовало несколько передних зубов, поэтому при разговоре вместе со совами вырывалось забавное шипение со свистом, что делало его еще больше смешным и несерьезным. Одет он был всегда небрежно, в смешанную форму, и только мятые погоны напоминали, что он вояка, да еще младший сержант. Однако, на самом деле, был он душевным, бескорыстным, смелым, даже отчаянным воином.
Меня, как своего командира, поначалу встретил недоверчиво, как бы с высокомерием, но вскоре изменил свое мнение и отношение, когда узнал, что я отлично владею пулеметом, который сам он знал слабо. Однако, все равно, иногда продолжал поглядывать на меня свысока и с хитрецой в глазах, наверное думая – куда мне до него, старого стреляного воробья, но от души, громко и искренне восхищался моим знанием оружия.
Я видел Дудкины хитрости, но делал вид, что не замечаю их, а сам в тайне завидовал его фронтовому опыту и возрасту. Мне, молодому и неопытному, многому надо было научиться у них, бывалых солдат.
Я и сейчас, с уважением и благодарностью вспоминаю того же Дудку, других умудренных возрастом и опытом бойцов, большинство фамилий которых забылись за давностью лет. Но это они научили меня многим фронтовым премудростям, о которых не вычитаешь ни в каких Уставах и Наставлениях. Эти премудрости во многом помогли мне вынести суровость войны и остаться в живых.
Любой опытный фронтовик, будь то солдат, или офицер, зная эти нигде не писаные фронтовые законы, благодаря которым выживал там, где, казалось, должен был погибнуть. А он не только выживал, но и побеждал.
Опытный воин умел использовать любой шанс для самосохранения, кратковременного отдыха, даже в самых неподходящих для этого условиях, чтобы быстро восстановить полностью растраченные в боях силы. Говоря казенным языком – везде и всюду проявлять смекалку и находчивость, без которых неопытные – погибали.
Всеми этими качествами обладал и Дудка, и другие опытные фронтовики, среди которых я оказался. Он, Дудка, как ребенок, любил, когда его кто-нибудь хвалил за расторопность и старался еще больше проявить себя. Однажды, он угостил меня курятиной. Невиданное лакомство в те времена, да еще там, в окопных условиях. Безусловно, я поинтересовался – откуда взялась курятина? Но Дудка, вместо ответа, хитро и самодовольно ухмыльнулся, но вразумительного ничего не сказал. Немного позже я узнал, что мой отделенный командир Дудка, тайком от всех командиров и большинства бойцов, по ночам лазит в тот крестьянский хутор, который находится на нейтральной полосе у речушки, и таскает оттуда по одной, две курочки.
Действовал он смело, даже нахально-смело. И не мог не знать он, что там могут появиться и немцы из своей обороны, а Дудка пробирался на этот хутор один, без всякой поддержки и прикрытия. Вот и произошло то, что нужно было ожидать. Гитлеровцы, вероятно узнав, что на хутор повадился русский солдат, решили схватить его в качестве «языка», устроив там засаду. Когда Дудка в очередной раз появился возле курятника, на него бросились фашисты, пытаясь схватить, но вероятно чуть-чуть преждевременно, потому, что не дотянулись, а он дал такого стрекача, что они поймать в темноте его уже не смогли, а стрелять не стали, боясь обнаружить себя. В общем, ускользнул наш герой почти из рук фашистов, и перепуганный прибежал в свою траншею, на этот раз с пустым вещмешком.
Утром, уже спокойный, не делая из своего похождения секрета, он с юмором рассказывал о своей неудаче и о том, откуда раньше бралась курятина, которой подкармливал весь свой расчет и меня тоже.
Я в первый раз отчитал его и предупредил, что за подобные самовольные проделки впредь ему не поздоровится.
Но таким непутевым он оставался и потом, всегда. Пренебрегая опасностью, лез везде, в самое пекло.

*****
А пока мы стояли в обороне.
Наш передний край был хорошо укреплен. Он состоял из сплошной траншеи плотного профиля, с выносными стрелковыми ячейками и пулеметными гнездами, ходами сообщения, минными заграждениями.
Словом была создана прочная долговременная оборона. Но мы готовились к наступлению. Каждый боец знал, что скоро пойдем на прорыв обороны врага, той обороны, которая проходила на противоположной стороне широкой поймы. Но когда начнется это наступление, в какой день и час – этого никто не знал.
Как известно, перед любым наступлением, командованию необходимы свежие сведения о противнике. Для этого ведется за ним тщательное наблюдение, добываются для допроса контрольные пленные - «языки», и.т.д. На нашем участке, с этой целью, силами одной стрелковой роты, организовали разведку боем. Я обязан был огнем двух своих пулеметов поддерживать этот бой.
Рота, рассчитывая на внезапность, утром на рассвете, без всякой артподготовки, пошла в атаку, и там, в окопах противника, провела скоротечную, но отчаянную схватку. Захватив в плен трех гитлеровцев, быстро отошли в свои окопы, при этом сами потеряли только четырех человек, но всех их притащили назад, в свою траншею. Я пулеметным огнем со своих позиций, строчил по гитлеровцам, прикрывая отход стрелковой роты. Из одного пулемета стрелял я сам. Вел огонь по позициям противника длинными и короткими очередями, перенося его по фалангам и в глубину. Это был мой первый бой.
Но странно… У меня еще не дошло до глубин сознания, что это настоящий бой. Хоть и рвались снаряды, свистели пули, а мне казалось – идут учебные тактические занятия, только с боевой стрельбой, какие нередко проводились в училище. Да и потом, позже, когда мы пошли на прорыв обороны немцев, когда уже шли жесточайшие бои, а рядом, то и дело, падали убитые и раненые люди, мне еще какое-то время чудилось, что это не настоящая война, а какое-то ужасное представление, которое скоро закончится. А то, что в любое мгновение, мою жизнь может оборвать пуля, или осколок - в голову не приходило.
Вероятно, поэтому, первое время, у меня в бою отсутствовало чувство страха и осторожность. Я много бегал без нужды под огнем, на меня часто кричали даже солдаты: «Ложись!», или «Куда тебя несет!». Но такое «бесстрашие» скоро прошло. Чувство опасности и инстинкт самосохранения вытеснили из подсознания «тактические занятия с боевой стрельбой», глубоко засевшие когда-то в душу. Шла страшная, беспощадная бойня, в самом пекле которой я оказался.

*****
Через день после разведки боем, наш полк сняли с насиженной обороны и переместили на два-три километра, назад и правее в большой лес, где начиналась срочная подготовка для прорыва сильно укрепленной обороны противника, с последующим наступлением на Запад. Мы сдали в обоз шинели, противогазы, которые были обузой и дополнительным грузом, а вместо них загрузились до предела патронами и гранатами.
В моем взводе на каждый пулемет, как и полагалось, было по пять коробок со снаряженными лентами (250 патронов в ленте). Почти каждую из них проверил я сам, потому, что брезентовые ленты, при снаряжении их патронами, требовали большой аккуратности. Если патроны вставлялись в гнезда не ровно, то при стрельбе происходил перекос, возникали задержки, т.е. прекращалась стрельба, а чтобы возобновить ее, нужно открыть крышку короба пулемета, выбросить из приемника перекошенные патроны, и только потом возобновить стрельбу. А в бою, каждая задержка может стоить дорого.
Все ленты мы снаряжали патронами с простыми пулями, вперемешку с пулями трассирующими, зажигательными и бронебойно-зажигательными. Через каждые пять-семь простых пуль, следовали две-три специальные.
Кроме пулеметов, люди взвода были вооружены – винтовками и гранатами, нагружены запасом патронов. Я – автоматом ППШ, с двумя круглыми дисками (72 патрона в диске), наганом и гранатами.
Загрузка каждого бойца была предельной – более тридцати килограммов на каждые плечи. И с этим грузом шли в бой. С ними нужно было бегать, ползать, делать большие и малые переходы по любой местности, таская все тяжести только на себе.
Одним словом – пехота.
Такая большая загрузка сильно выматывала людей, поэтому некоторые солдаты втихомолку выбрасывали часть тяжестей, в том числе и боеприпасы. Но никто, никогда не бросал свою саперную лопату. Лопата на войне - лучший друг человека. Она закапывала его в землю, спасая его от гибели.

*****

В день предстоящего наступления, утром перед рассветом, мы выдвинулись на рубеж атаки. Ровно в 7.00 загрохотала наша артиллерия. Такого страшного громыхания я еще никогда не слышал. Такое в моей жизни происходило впервые. Стало жутковато от одного неимоверного, не слыханного ранее гула. Но я старался не выказывать своего волнения, однако было страшно. Про себя я твердил: «Держись, Николай, не трусь, ты ведь теперь командир».
От грандиозной канонады вибрировал воздух, колыхалась и вздыхала земля, в ушах неимоверно трепыхались перепонки, сердце сжималось и замирало. Я с нетерпением ждал конца этого светопреставления, но оно казалось бесконечным.
Рядом с нами начали рваться снаряды и мины противника. Это он открыл ответный огонь из тяжелых орудий и минометов. Разрывы вражеских снарядов сливались с общим грохотом канонады и угадывались только по большим и маленьким всплескам, да летящим от них комьям земли. Появились первые раненые.
Наконец, наша артиллерия на какое-то время почти умолкла. Вверх взвились зеленые ракеты – сигнал атаки. Послышались одна за другой команды: «Рота, вперед!», «Взвод вперед!», «Отделение, вперед!». Началась атака.
Первая настоящая атака в моей жизни, в моей фронтовой биографии.
Надо двигаться, бежать «на свидание» со страшными фашистами под огнем, каким бы он сильным он не был. Двигаться открыто, в рост, на врага сидящего в земле и прицельно бьющего по тебе. Но во что бы то ни стало, надо добежать до него. Это самое главное – добежать не сраженным, а там враг не выдержит и спасаясь начнет убегать, или сдаваться в плен. Но наша задача – достигнув позиций врага – не останавливаясь, двигаться дальше, преследовать отступающих, захватывать следующие рубежи.
Как жестоки и беспощадны люди в этот самый яростный период боя – а атаке, когда у всех одно единственное стремление, одна цель – убить, уничтожить противника, иначе он убьет тебя.
В этот период наибольшие потери несут, конечно, наступающие. Поэтому, в нашей цепи, с первых шагов атаки стали падать люди убитыми, или ранеными.
Я со своими пулеметами двигался в атаку в атаку следом за цепью стрелков и видел, как много было пораженных бойцов. Кругом продолжало неимоверно грохотать. Невозможно было расслышать команд командиров и матерных криков солдат, но было видно, что все что-то кричат. Команды скорее угадывались по взмахам рук, резким движениям и искаженным лицам, чем слышались.
Двигаясь в атаку, я изо всех сил кричал «Ура!», на бегу строчил из автомата, и не заметил, как убежал и не заметил, как убежал вперед от своих пулеметчиков, а добежав до немецкой обороны, прыгнул в полуразрушенный окоп, но там увидел убитых немцев, отскочил от них, как ошпаренный в сторону и только тогда вспомнил о своем взводе, о пулеметчиках. Где они? Но тут же увидел, что один «Максим» катят следом за мной. Он уже рядом. Подождав, мы вместе двинулись догонять пехоту. Во время продолжительной атаки, развертывать пулеметы для стрельбы некогда. Нужно двигаться вперед и только с выгодных позиций открывать огонь, поддерживая и прикрывая продвижение стрелков. Другие два пулемета моего взвода тоже двигались за стрелками в своих секторах.
Это была наша стремительная и продолжительная атака по прорыву очень крепкой обороны гитлеровцев, которая в дальнейшем переросла в большое и успешное наступление наших войск по всему фронту.
А сейчас, мы пока преодолевали первую и вторую траншеи гитлеровцев, под огнем из всех видов их оружия. Продвигались вперед.
В первый период боя наши потери были довольно большими. Много бойцов и командиров валилось на землю ранеными и погибшими. Но с потерями не считались. Любой ценой, но только вперед.
Во второй половине дня сразило командира моей пульроты лейтенанта Соловьева. А незадолго до этого момента, во время атаки и дальнейшего продвижения, он часто появлялся рядом со мной, подбадривая, указывая ориентиры дальнейшего продвижения. В те минуты и я чувствовал себя бодрее и увереннее.
Вот и сейчас, несколько минут назад, я видел, как он из-за угла какого-то сарая, что-то кричал, размахивая своими длинными руками, но в шуме боя, не было слышно, о чем он кричит. Уразумев, что его не понимают – побежал под огнем, догонять нас, но через несколько шагов, вдруг, приостановился и упал. К нему подскочил его ординарец, начав перевязывать. А мы не останавливаясь, двигались дальше.
Позже сообщили, что его рана в грудь очень опасна, и что он может не выжить. О его дальнейшей судьбе я уже больше ничего не узнал.
А мы, за два дня, оборону врага полностью прорвали и начали неотступное преследование. Но далась эта победа большой ценой, громадными жертвами. Такое же было во всех дальнейших боях.
Гитлеровцы, отступая, оказывали остервенелое сопротивление. А нам приходилось преодолевать всевозможные естественные и искусственные препятствия, наскакивая на заминированные участки и всевозможные заслоны.
Местность в Литве, где мы воевали, была равнинной, с лесными массивами, пашнями, большими луговинами, частыми небольшими речками и столь же частыми деревушками и хуторами.
При отступлении, гитлеровцы на каждом выгодном для них рубеже, устраивали оборону, и давали нам жестокий бой. Не редко они делали танковые засады, когда замаскированные танки, или САУ, неожиданно шарахали по нам, а затем быстро исчезали. Поэтому, наше продвижение шло все время с большой кровью.
Все три пулемета моего взвода были пока целы, а из личного состава – только двое ранено.
При постоянном наступательном движении, нам, с тяжелыми пулеметами, трудно было угнаться за стрелками. На пахоте, болотинах, или в большой грязи, где пулеметы нельзя передвигать на катках, приходилось разъединять их и тащить на плечах по частям, но от пехоты отставать нельзя, ей всегда нужна наша поддержка огнем, и мы хорошо ей помогали. Строчили с каждой подходящей позиции, хоть и приходилось их менять в тех условиях беспрерывно. Расход был такой большой, что подносчики, порой не поспевали снаряжать ленты. Расчет пулемета, обучением которого я занимался в обороне, уже неплохо владел «Максимом», но я по-прежнему, продолжал большую часть времени находиться около этого пулемета. Часто сам ложился за наводчика и стрелял, стрелял.
Мне нравилось и хотелось стрелять из пулемета. Для этого я часто выдвигался вперед, выбирал наиболее подходящую огневую позицию, а расчет следом за мной подкатывал пулемет и установив нужный прицел, открывал пальбу.
С одной из таких позиций мне хорошо было видно, как гитлеровцы по ровному лугу убегают к видневшемся лесу. Расстояние до них было пятьсот-шестьсот метров.
Установив прицел, я начал поливать по ним то длинными, то короткими очередями, периодически делая правки по наводке, так как я видел, где ложатся мои очереди. А когда совсем хорошо пристрелялся, убегающие фашисты один за другим начали тыкаться в землю. Некоторые из них поднимались и снова бежали, но другие оставались лежать неподвижно. Они отвоевались. Я же строчил и строчил, пока оставшиеся в живых враги не скрылись в лесу. Не знаю, сколько я убил и ранил их тогда, но думаю – не менее десятка. Эта стрельба по убегающим в лес гитлеровцам так ярко запечатлелась в моей голове, что и сейчас, через 45 лет, она стоит перед моими глазами, как событие вчерашнего дня.
Потом, в перерыве между боями, когда меня принимали кандидатом в члены партии – в зачитанной на собрании рекомендации было написано, что я командир пульвзвода, лично, огнем из станкового пулемета уничтожил более двадцати гитлеровцев, за что представлен к награде орденом «Красная звезда».
Но этот орден я почему-то так и не получил.
Позже, всем нам вручили письменные благодарности Верховного Главнокомандующего. Вот ее содержание:



Смерть немецким оккупантам.

Гвардии мл. лейтенанту
Тов. Лаврову Николаю Павловичу

Верховных Главнокомандующий Маршал
Советского Союза тов. Сталин в приказе
От 8 октября 1944 г. за отличные боевые
Действия в боях при прорыве сильно
укрепленной обороны противника Северо-Западнее
и Юго-Зап. ШАУЛЯЙ /Шавли/, объявил Вам
БЛАГОДАРНОСТЬ.


Командир части……………/подпись/
Гербовая печать.




За последующие бои в Восточной Пруссии, таких благодарностей мне вручили еще две.
В сентябрьско-октябрьских 1944 года сражениях, о которых я сейчас веду рассказ, мы почти не задерживаясь, но все время с боями, часто с сильными, теряя много людей, двигались по Литовской территории в Северо-Западном направлении к Балтийскому морю. В один из таких дней, прямым попаданием снаряда, уничтожило пулемет моего взвода, при этом убило двоих человек. В нашей роте, кроме моего, было потеряно еще два «Максима». У меня теперь оставалось два действующих расчета.
А я по-прежнему не упускал случая пострелять из пулемета Дудки.
Однажды, с небольшой возвышенности я вел огонь по крестьянскому хутору, состоявшему из полутора десятков деревянных строений, крытых соломой.
Из-за этих жилых и нежилых построек, немцы интенсивно обстреливали нас из стрелкового орудия и минометов. Наша пехота залегла.
Длинными очередями я строчил по этому населенному пункту, а так как пулеметные ленты были снаряженными патронами с различными пулями, в том числе и зажигательными, то от них загорелись хуторские строения сразу в двух, или трех местах, а ветер перебросил огонь на все остальное.
Немцы из горящего хутора моментально убежали, а он сам полностью сгорел. Так невольно, я оказался в роли поджигателя, но не умышленного, а в силу обстоятельств, ибо такова была жестокая будничность и действительность войны. Чтобы победить, нужно было убивать врагов, уничтожать фашистов беспощадно, изгонять с нашей земли.
Когда стрелял я из пулемета, или автомата, то видел, что убиваю их, так как они страшные, ненавистные враги, принесшие моей стране, всем нам, лично мне, большое горе и великие страдания.
Но я стрелял в них не как палач, а как солдат. А если бы мне повстречался фашист обезоруженный, или раненый, или добровольно сдающийся в плен? В такого я бы выстрелить не смог, даже в бою. Но фашисты принесли нашему народу столько горя, страданий и мук, что некоторые наши воины мстили им так же беспощадно и ожесточенно, с немилосердной безжалостностью расправляясь с каждым встречным гитлеровцем, не оставляя в живых ни пленных, ни раненых.
Это была законная месть за расстрелянных и замученных матерей, сестер, братьев, за великие страдания, причиненные нашему народу немецкими фашистами.
Вот такой случай мести произошел в те дни при мне, рядом со мной, когда бойцам нашего подразделения сдались в плен восемь немецких солдат. Половина из них были ранеными, оружие свое они бросили, а сами тесной кучкой стояли и сидели у стены какого-то строения.
Группа бойцов, в их числе и я, полукругом стояли около пленных, разглядывая их и советуясь – куда и с кем отправить в тыл.
Вдруг, к нам подбежал сержант соседней роты, и увидев немцев, матерно закричал: «А-а-та-та… фащисты!». Не сказав больше ни слова, в упор полоснул по всем ним из автомата длинной очередью. За одно мгновение расстрелял всех.
Как отвратительно, мерзко и страшно смотреть на такую картину, когда рядом с тобой корежатся и дергаются в конвульсиях теля людей, а из их ран хлещет фонтанчиками кровь, от которой поднимается пар с тошнотворным запахом, перемешанным с запахом пороховой гари.
Мы все стояли рядом, и буквально остолбенели от такой неожиданной и скоротечной выходки, вдруг ворвавшегося сержанта. Какое-то мгновение молча стояли и глазели на умирающих людей, пока я, наконец, истошно не закричал на этого сержанта: «Что ты делаешь?! Они же сами сдались в плен!». А он в ответ: «Молчи, младший лейтенант! Ни одного фашиста живым не оставлю! Они – гады, всю мою семью расстреляли!» И не сказав больше ничего, бегом убежал от нас в свою роту.
Вот такие, или подобные случаи, мне приходилось видеть потом еще не раз. Но осуждать, или тем более наказывать за это было невозможно, да и вредно.
О жестокостях и зверствах, творимых фашистами, известно всему миру. О них написано сотни книг, которые люди читают с содроганием по сей день. Но, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. И вот, этот один раз, мне довелось увидеть.
А увидели мы вот что. Отступавшие гитлеровцы на дороге бросили труп нашего солдата, вероятно, незадолго до этого, угодившего к ним в плен.
Они за ноги привязали его телефонным кабелем к автомашине и волокли по дороге, выложенной булыжником. Потом, кабель от машины отвязали, а труп солдата остался лежать на дороге, где мы его и нашли. Вся голова и лицо этого воина были страшно обезображены, и уже невозможно было опознать его личность. Я и все, кто здесь оказался в это время, были потрясены такой жестокостью фашистов.
Солдаты, привыкшие видеть погибших в боях товарищей, на этот труп спокойно смотреть не могли. Все кипели злобой, и в этот момент в душе у каждого бурлило чувство беспощадной мести, потребность уничтожать фашистских гадов, мстить им, даже так, как тот сержант, расстрелявший из автомата пленных.
Однако, эмоции эмоциями, а воевать надо как повелевает солдатский долг.
А этого замученного нашего бойца, штабисты, вероятно, зачислили в списки пропавших без вести, как и сотни тысяч ему подобных.
Забегая вперед, расскажу, как и я «похоронен» был дважды заживо.
Один раз, поздней осенью, я с передовой пришел на КП полка, чтобы получить деньги и заплатить партвзносы. А точнее: не деньги получить и не взносы заплатить в полном смысле этого слова, а только в ведомостях расписаться, так как на передовой деньги на руки, по понятным причинам, не давали, а зачисляли их на полевую вкладную книжку, или по аттестату переводили домой родным.
Разыскал начфина, который в это время под деревом, на маленькой сковородочке и на крохотном костерке, сам себе поджаривал сало шпик и аппетитно ел. Я позавидовал этому пиршеству, так как и шпик для нас тогда был большой роскошью, и подумал: «Вот здорово живут тыловики!», хотя КП полка находился от переднего края всего в нескольких сотнях метров. А это вкусно пахнущее и шипящее на сковородке сало, как раздражитель действовало на мой голодный желудок и у меня предательски потекли слюнки. Я по-уставному обратился к начфину, назвав свою фамилию. Он не отрываясь от еды, полистав денежную ведомость, говорит: «Ты, Лавров, убит!» А я ему: «Как убит? Вот я живой, даже не ранен». Тогда он показал мне выписку из приказа по полку, в котором я ошибочно был включен в списки погибших, и значит, исключен со всех видов довольствия.
Такие приказы по полку издавались ежедневно, в которых перечислялись раненые, убывшие на излечение и погибшие.
Этот приказ, конечно, был исправлен, а я вновь «оживлен».
Другой раз меня посчитали убитым, после того, когда раненым отправили в медсанбат, а оттуда дальше в полевой госпиталь.
В этом госпитале я пролежал уже несколько дней, когда туда прибыл, тоже раненым, другой командир взвода нашей роты (фамилию забыл), и, встретив меня, он сильно смутился, даже растерялся, а опомнившись, сказал, что меня он считает убитым. Потому, что ему в роте сказали об этом, а он, видя, что меня действительно нет, и не проверив, уже написал письмо о моей смерти матери домой.
Мой домашний адрес у него был, так же, как и его у меня. Адресами мы обменивались между собой, на случай, если понадобится сообщить родственникам о случившемся несчастье с кем-нибудь из нас.

*****

Сейчас хотелось бы вспомнить о буднях войны, о том, как мы воевали, как побеждали такого сильного и кровожадного врага. А тогда, когда нужно было только сражаться. Анализировать и оценивать обстановку, в которой находились, как в бурлящем котле, было некогда, да и не те масштабы у взводного командира, чтобы этим заниматься.
Но сейчас, по прошествии десятилетий, можно сказать однозначно: воевали мы не лучшим образом. Побед добивались только «на ура», большой кровью, громадными жертвами. Но так как изгонять фашистских оккупантов с нашей земли надо бло, то не считались ни с какими потерями и жертвами. Даже там, где можно было во много крат меньше проливать крови, терять людей, победу добывали только – «любой ценой».
Все ли одинаково относились к своему долгу, к своей боевой работе? А война – это тоже работа. Суровая, кровавая, но работа.
На первый взгляд, кажется, что армейцы все вместе ходят в атаки, дружно наступают, стреляют и никому нельзя действовать иначе, чем другие. Но это только на первый взгляд, или когда смотреть издали. На самом деле, , как и в любой другой работе, на войне, в бою, люди действовали по-разному. Одни хорошо, толково, смекалисто, смело, другие плохо и трусливо. Они подвергали опасности не только себя, но и жизни тех, кто был рядом. Некоторые в бою постоянно метались от одной кочки, или ямки к другой, но везде им казалось, что они уязвимее других, а в результате быстрее других попадали под пулю, или осколок.
Не редко находились и такие, которые ловчили, старались прятаться за чужими спинами. Эти люди – трусы и шкурники. Но как бы они не назывались, а воевать и находиться рядом с ними было неприятно и ненадежно.
Лучше других, своих людей знали командиры взводов и рот, так как только они непосредственно водили их в атаки, в любой другой бой, делили с ними все невзгоды. Без этих командиров, войско попросту было неуправляемым, не способным выполнять боевую задачу.
На войне нередко случалось так: когда командиры погибали – без них деморализованное подразделение убегало с поля боя, или гибло.
Были и такие, как к примеру, один солдат из нашего батальона.
Он – узбек по национальности, не умел разговаривать по-русски (может быть притворялся), совершенно неприметный с виду, но его знали все, вплоть до командиров полка, как некую диковинку, и почему-то смотрели на него снисходительно, как на неполноценного человека.
Он вместе со всеми бойцами своей роты сидел в обороне, ходил в наступления, но по противнику не стрелял. За долгие месяцы пребывания на передовой, он из своей винтовки не сделал не единого выстрела. Его подсумок всегда был полон патронами и они никогда не убывали.
После каждого боя его беспощадно ругали бойцы и командиры, грозили Военным Трибуналом, даже расстрелом, но было все тщетно, он оставался таким же. И удивительно – всегда оставался невредимым, без единой царапинки.
Я не знаю причины такого его поведения. Может быть это были религиозные мотивы, может что-то другое, но что бы там не было, а воевать рядом с ним было плохо. Такой в беде не поможет, не спасет.
И другой аспект. За все время, пока я воевал, мне не приходилось видеть и слышать в нашей дивизии о чьем-либо индивидуальном, ярко выраженном героизме, к примеру таком, как подвиг Матросова, или Гастелло. Абсолютное большинство воевало «как все».
Конечно, не простое это дело – ходить под пулями, зная, что в любой момент можно погибнуть.
Однако, общеизвестно, что в любом деле нужны лидеры. Были они и на войне в каждом подразделении. Они первыми поднимались в атаку, увлекая за собой остальных, своим поведением и действиями создавали среди личного состава обстановку уверенности и равновесия.
А в общем и целом, на фронте, можно сказать, был массовый героизм. Отдельные трусы и изменники не в счет. Они погоду не делали, и быстро бесследно исчезали.
Мне на фронте тоже два раза пришлось столкнуться с фактами прямой измены Родине.
Первый раз, изменников я увидел в Латвии, когда мы там вели тяжелые, но безуспешные бои. Часто пытались наступать, но каждый раз с потерями откатывались назад, на свои исходные позиции.
И вот, был дан очередной приказ: по сигналу зеленой ракеты идти в наступление.
Стрелковая рота, в составе батальона, которую я поддерживал пулеметным огнем, поднялась и пошла вперед, а два солдата этой роты, накануне прибывшие с пополнением, тайком побежали не вперед, а назад. Они, вероятно, рассчитывали, что в такой напряженной обстановке их побег не обнаружат, посчитают пропавшими без вести.
Но их бегство заметил командир роты и я. Однако, наши окрики, а затем и выстрелы из пистолета по ним командиром роты, не подействовали. Они быстро скрылись в кустарнике.
Командиру, в этот момент, некогда было заниматься дезертирами, поэтому они безнаказанно покинули поле боя, тем самым, совершив тягчайшее преступление.
Позже, примерно через две недели, нам объявили, что дезертиры задержаны и расстреляны.
Другой случай предательства произошел, когда мы воевали уже в Восточной Пруссии.
Тогда, в январе 45-го мы стояли в кратковременной обороне. Наш передний край находился от немецкой траншеи всего в 200-250 метрах. Во время одного из затиший в перестрелуке, из наших окопов выскочил солдат и побежал в сторону противника. Я увидел его бегущим только тогда, когда он был уже близко от вражеских окопов, поэтому сразу и не понял, что происходит: почему наш солдат, один бежит в атаку на врага? Но в этот момент, раздался чей-то выкрик: «Это изменник!» Тут же по нему выстрелили несколько раз, но было уже поздно. Он вскочил в немецкий окоп.
Кто был этот перебежчик? Скорее всего фашистский разведчик, или русский изменник, убежавший от возмездия. Нам по этому случаю разъяснений не сделали.

*****
В период наступательных боев, всю осень 44-го, мы находились в постоянном движении. Часто вели наступление даже голодными, так как походные кухни не поспевали за нами. Они, где-нибудь отстав набрать воды и заварить кашу, потом сутками искали свои батальоны и роты. Мы же двигались прямиком, напролом, через раскисшие пашни, овраги, по любой целине.
Пехота по дорогам не ходила. ОТ дорог мы отвыкли, забыли о их существовании.
Однажды, преследуя отступающих немцев, мы двигались трое суток подряд, не отдыхая ни одного часа. Шли по полям, кочкам и за это время почти ничего не ели, кроме карманных сухарей, и то, у кого они были. У меня – не было. Но мои бойцы делились со мной.
В те дни казалось, наступил предел моим физическим возможностям. Сил не оставалось. Хотелось упасть и никогда больше не вставать. Тело и душа были полностью опустошены. Двигаться дальше, казалось, уже невозможно. Не один раз приходила мысль: «Хоть бы скорее убило». В то время я завидовал погибшим.
Но превозмогая все на свете, нужно было идти вперед: наступать, стрелять, гнать врага, пока для этого были благоприятные возможности. И удивительно: отупело, но ноги двигались, руки держали оружие. Несмотря на полное истощение своих сил, мне нужно было еще и подбадривать оставшихся в строю пулеметчиков, чем-нибудь помогать им.
Нам «станкачам», надо было не просто двигаться, как обычным стрелкам-пехотинцам, а еще тащить тяжелые пулеметы и коробки со снаряженными лентами. А наш «Максим», без патронов и охлаждающей жидкости, т.е. «сухим» весил шестьдесят шесть килограммов, да каждая коробка со снаряженной лентой – восемь килограммов, а их по пять штук на каждый пулемет.
В тех условиях, любому стрелку было очень трудно, а пулеметчикам во много труднее.
Мне лично, переносить те неимоверные трудности помогала суровая училищная закалка, да и вся предыдущая, нелегкая жизнь в наших сибирских условиях.
Не все бойцы выдерживали громадные перегрузки. Многие падали и подняться самостоятельно уже не могли. Их поднимали товарищи повыносливее, помогали нести оружие, или другой груз, а они немного отдохнув, снова занимали свое место. Но отдельные, несмотря и на помощь, двигаться дальше уже не могли. Таких оставляли отдыхать, с приказанием догнать через определенное время. И они догоняли.
Запомнился мне один молоденький солдат по имени Сережа, который выдохся до того, что и после того, когда его полностью разгрузили, он все равно идти не мог, падал через каждые несколько шагов, истерически плакал и просил убить его – застрелить из винтовки. Смешно и горько, но просил убить именно из винтовки. В конце-концов, его, плачущим оставили лежать отдыхать, с приказанием позже догнать подразделение. Не знаю, что с ним случилось, но нас он не догнал, в своей роте не появился.
Однако, несмотря ни на какие трудности, наше наступление продолжалось.
Позже случались и кратковременные передышки, когда нас отводили во второй эшелон. Тогда мы где-нибудь в лесу немного приходили в себя, но потом, форсированным броском догоняли передовые подразделения и снова вступали в бой.
Однажды, наш батальон посадили десантом на танки и мы «королями» ехали, а не шли своими ногами. Ах, как оказывается приятно и комфортно можно чувствовать себя на грохочущей стальной глыбе, после непрерывного шагания. Правда, часто приходилось соскакивать с броневых коней, чтобы атаковать засевших где-нибудь гитлеровцев, а танки в это время из-за укрытий стреляли из своих пушек.

*****

За время сентябрьско-октябрьского наступления, 2-я Гвардейская Армия и наша дивизия, а в ее составе наш полк и я в нем, с жестокими боями продвинулись на сто пятьдесят километров.

В период наступления у нас изменилось общее направление. Вместо первоначального Северо-Западного, к Балтийскому морю – повернули и двинули на Запад к Восточной Пруссии.
И вот, 29 октября 1944 года, мы перешагнули границу, вступив на немецкую территорию. Это была уже вражеская земля – колыбель родовитых арийцев-прусаков и богатейших людей Германии.
Там в Пруссии находились богатейшие поместья заправил Третьего Рейха – Гимлера, Геринга и других.
У меня не было карты этой местности, я не видел пограничных столбов, или других каких-то обозначений, и когда узнал, что мы уже за границей, то с большим любопытством начал оглядываться по сторонам, но пока ничего заграничного не видел. Такая же земля, как и позади, только впереди виднелись дома с непривычными для нас острыми красными черепичными крышами. Но до этих домов предстояла еще тяжелая дорога.
Чтобы дойти вот до этой немецкой земли, которую сейчас окидывали взглядом, на которой уже стояли своими ногами, много пролилось солдатской крови, многие тысячи бойцов и командиров пришлось похоронить на пути к ней.
Хоть гитлеровцев мы давно гнали, а они отступали, но отступали, так сказать, организовано, без заметной паники. Везде, где только могли, оказывали жестокое сопротивление. Не было случаев, чтобы враги без сопротивления, добровольно сдавались в плен.
Немцы, отступая, устраивали для нас множество преград: минировали везде, где можно было это делать, взрывали переправы и дороги, делали засады и.т.д. Все это затрудняло и замедляло наше продвижение, увеличивало и без того громадные потери людей.
Во время наступательных боев, мне пришлось форсировать несколько небольших речек, а наиболее крупной из них попалась река Юра, в Литве. Она была не широкой , но глубокой, с низкими заболоченными берегами, поэтому, преодолеть сходу ее было невозможно. Однако, переплыли мы ее без потерь. Ночью в густом тумане, на плотах из разобранных поблизости хозяйственных построек. К тому же немцы отступили. А запомнил я на всю жизнь эту небольшую речку, потому, что при подходе к ней, фашисты устроили нам настоящую бойню.
Произошло это в то время, когда мы находились на ровной, совершенно открытой местности, вероятно хорошо просматриваемой противником.
Наши подразделения двигались тогда скученными порядками и фашисты внезапно обрушили на нас массированный огонь из орудий и минометов, тут же пустив в контратаку танки с пехотой. Но к счастью, танки до нас не дошли, два из которых подбили наши артиллеристы, а три остальных ретировались назад и скрылись за речкой. Их пехота тоже отступила, взорвав за собой мост. Но артиллерия и минометы так здорово накрыли наши ряды, что погубили немало солдатских душ. Однако, самое страшное началось чуть позже, когда в воздухе появились вражеские самолеты. Они с ревом проносились низко над нами, бросая бомбы и строча из пулеметов. А мы, совершенно открытые, на мокром лугу, испытывали жалкое и беспомощное состояние, под пикирующими почти до самой земли самолетами, под разрывами бомб и дождем крупнокалиберных пулеметов, лежали и только ждали: вот-вот стукнет. От невозможности и бессилия как-нибудь действовать, или куда-нибудь укрыться, я, например, чувствовал себя беспомощным младенцем, из-за чего хотелось плакать и от злости грызть землю.
Самолеты безнаказанно сделали два захода и улетели. А мы, еще некоторое время оцепенело лежали, приходя в себя. Но когда я, вместе с другими поднялся, то увидел – многие лежат мертвыми.
В этом побоище, из моего взвода погибли еще два человека, и один из них младший сержант Дудка – этот бескорыстный, веселый и смелый человек. Опять больно защемило сердце от очередной утраты. Я уже чувствовал, что где-то рядом летает и «мой» осколок, или пуля. Из головы давно улетучилось то нелепое ощущение, когда мне казалось, что идут учения, а не война.

Ну а на границе, куда мы пришли, - не задержались, продвинулись дальше и вышли на берег реки Неман.
Это была очень крупная водная преграда.
На противоположном левом берегу, как раз против нас располагался и виднелся город Гумбинен, ныне советский Гвардейск. Сразу, без промедления, мы стали готовиться к форсированию Немана. Для этого, всю нашу дивизию отвели назад в лес, в котором оказалось обширное озеро. На этом водоеме и начали интенсивные тренировки по преодолению водного пространства. Мы учились переправляться на подручных средства: самодельных лодках, плотах, просто досках и плащ-палатках, набитых соломой. Но мы, пулеметчики, тренировались переправляться только на плотах, изготовленных для нас саперами из сухих бревен и досок.
Одновременно готовились и скрытные подходы к берегу реки: в ночные часы были выкопаны ходы сообщения до самого уреза воды.
И вот настал день, а точнее ночь форсирования. Около полуночи, с соблюдением всех мер предосторожности, маскировки и тишины, мы двинулись к Неману. Шли по ходу сообщения медленно, без всяких разговоров, в полной тишине. Любые команды передавались от одного к другому, только шепотом. Тяжелые переправочные средства: лодки, плоты, были перенесены на берег заблаговременно, предыдущей ночью и там замаскированы. А весла, шесты, плащ-палатки, набитые соломой, несли с собой. Не дойдя до воды несколько десятков метров, поступила команда «Стой!». Остановились. Стояли не двигаясь около получаса, пока не передали новое распоряжение: двигаться … назад. А вернувшись в лес, спешно построились в колонны и двинулись в противоположную от реки сторону.
Так начался наш длинный и трудный переход из Восточной Пруссии в Латвию, на Курляндский полуостров, где оставались, уже в глубоком нашем тылу, отрезанные и прижатые к морю, более тридцати вражеских дивизий.
Но о том, куда и зачем идем, мы узнали позже. А пока в полном неведении шли обратно на восток.




5. ПЕРЕХОД В ЛАТВИЮ.

Так неожиданно начался большой переход. Потом, позже узнали – с фронта. Потом, позже узнали – с фронта уходила вся наша 2-я Гвардейская Армия, командующим которой тогда был генерал-лейтенант Чинчебадзе.
Нам предстояло пешим ходом, но в быстром темпе преодолеть расстояние более семисот километров, чтобы помочь воюющим там войскам уничтожить крупную группировку.
А сейчас, бросив подготовленные переправочные средства, мы с каждым шагом все дальше удалялись от фронта. Это казалось как-то неестественным для нас - идти не в бой, а от него, идти без стрельбы и пока на Восток, неизвестно зачем, куда.
Остаток ночи шли не останавливаясь, со строгим соблюдением тишины и светомаскировки, а с наступлением рассвета свернули в лес, где была объявлена дневка.
Как только рассредоточились по подразделениям, уставшие бойцы повалились на землю спасть, но спать пока было нельзя. Надо выкопать окопы и щели для укрытия, на случай налета вражеской авиации, или обстрела из дальнобойных орудий, так как ушли мы от реки только на шесть-семь километров.
Разводить костры запрещалось. Едва дымили лишь полевые походные кухни, готовившие завтрак. Но не дожидаясь горячей пищи, проголодавшиеся солдаты уже грызли сухари.
На войне, при громадных физических и моральных перегрузках, пищи требовалось значительно больше, чем в обычных условиях.
Великий Суворов А.В. утверждал: «Путь к победе над противником лежит через желудок солдата». Поэтому и на войне действовала более усиленная норма, в суточный рацион которой входило девятьсот граммов хлеба, т.е. на триста граммов больше, чем в тылу. Несколько больше полагалось и крупы, жиров и мяса. Офицерам, кроме того выдавали так называемый доп.паек: чуть-чуть печенья, сливочного масла, легкий табак, или папиросы. Всем полагались и фронтовые сто граммов водки.
По положенной фронтовой норме, казалось бы пайка должно в достатке хватать, но на самом деле, было не всегда так. Вероятно, немало лучших продуктов разворовывалось, причем, пища на передний край доставлялась крайне неаккуратно.
Часто случалось так (особенно в наступательных боях, когда тылы отставали), что мы сутками голодали из-за нерасторопности и разгильдяйства интендантов. Поэтому, каждый боец вынужден был иметь какой-то запас в своем мешке. О регулярности питания не могло быть и речи. Как правило, питались на передовой два раза в сутки – рано утром до рассвета и вечером, с наступлением темноты, когда можно было скрытно доставить еду на передний край.
А фронтовые сто граммов водки выдавались совсем нерегулярно. На то были всякие оправдания: то ее не подвезли по какой-то причине, то она попала под артналет, или бомбежку и погибла. На самом деле, эти солдатские сто грамм расхищались по длинной интендантской цепочке.
После ожесточенных боев, когда много людей погибало, или убывало по ранениям, тогда из оставшихся продуктов, солдаты и делали свои запасы на черный день, главным образом из сухарей.
А тогда, находясь в лесу на дневке, уже довольно далеко от Немана, думалось: хорошо, что не состоялось это форсирование.
При подготовке к переправе, я был уверен, что это последний мой рубеж, потому, что наверняка придется утонуть в этой чужой, холодной реке. Я знал, что если окажусь в воде, даже не раненым – пойду ко дну, потому, что плавать умел плохо, да и тяжелое снаряжение поможет быстро утянуть вниз.
Но если все-таки и удастся на плоту живым добраться до противоположного берега, то там на нас будет обрушен весь ад массированного огня, от которого редко кто уцелеет. Поэтому, все мы радовались уходу от этой реки.
Но почему же отменили форсирование? Ведь нас же тщательно готовили к этой операции. Было затрачено много сил и времени, подготовлены переправочные средства, был назначен день и час, наконец, было почти начало броска через Неман.
И вот, в последние минуты перед стартом, нас вернули от самой воды.
Почему? Этого мы не знали, а вышестоящее командование молчало.
Однако, позже, стало известно, что немцами был похищен, т.е. захвачен в плен в качестве «языка», наш штабной майор, у которого была карта с нанесенной на ней обстановкой предстоящего форсирования реки, а все остальное он сам рассказал врагу, спасая свою шкуру.
Естественно, что гитлеровцы сосредоточили большие силы на участке предстоящей нашей переправы. Они нас ждали. И конечно, встретили бы всей мощью своего огня, перебили и перетопили бы в воде большинство из нас.
Но и не зная причины ухода от берегов Немана, мы все почувствовали громадное облегчение, так как знали – теперь не утонем и пока будем оставаться живыми. А сейчас, сидя здесь в лесу, в пасмурный день с моросящим осенним дождем, люди мокрые и усталые, улыбались, весело переговаривались, грубовато, по-солдатски шутили.
С наступлением сумерек, начался марш, опять на Восток, длившийся всю ночь до рассвета, а утром снова зашли в лес на отдых.
Такой распорядок движения стал повторяться ежедневно: ночью – поход, днем – небольшой отдых в лесу, чистка оружия, политинформации, а вечером – выступление.
Но двигались с каждым днем все медленнее. Сказывалась усталость и особенно осенняя распутица, с непрерывными, моросящими холодными дождями.
Все дороги раскисли, стали труднопроходимыми. Люди все время были насквозь мокрыми. Обувь от сырости и грязи у многих разваливалась.
Но поход продолжался.
Тогда, в период войны, в подразделении стрелкового полка, никакой автоматизации и автотехники не было. Все свое вооружение и снаряжение пехотинцы несли на себе, в том числе станковые и ручные пулеметы, противотанковые ружья и полковые минометы.
На конной тяге передвигались только полковая артиллерия, (45-ти миллиметровые пушки), полковой обоз, полевые походные кухни.
Хозяйство полка было громоздким, а его гужевой транспорт – перегружен. Поэтому, оказавшись в такой тяжелой дорожной обстановке, он тормозил общее продвижение.
Застрявшие в грязи перегруженные повозки, то и дело вытаскивали солдатской силой. Некоторые измученные, голодные лошади падали плашмя в грязь и поднять их живыми было уже невозможно. Они быстро околевали, или их добивали выстрелом из винтовки.
Мы свои пулеметы, разъединенными, тащили на себе. Но такая нагрузка скоро до предела вымотала пулеметчиков, поэтому, видя наше состояние, командир полка распорядился распределить «станкачи» по повозкам, а люди, сопровождая их, должны были помогать лошадям на трудных участках.
Наш переход в Латвию продолжался две недели. Во время марша, мы уже знали, куда и зачем идем, а когда прибыли на Курляндский полуостров, нас немедленно выдвинули на передовую.
Сменили мы какую-то истрепанную до предела боями и окопной гнилью часть. Окопы и траншеи оборудованы были плохо, их заливало грязью, блиндажей и других укрытий почти не было.
То подразделение, которое ночью мы подменили, так постепенно умотыльнуло в тыл, как будто ветром его сдуло и мы ничего не успели узнать от них о противнике, стоящем напротив нас, с расположением его огневых точек и ни о чем другом. Пришлось самим, наощупь, обследовать занятые позиции, наблюдать за противником.
Свои оба пулемета я выставил на плохо оборудованных огневых позициях, которые сразу же надо было приводить в порядок, благоустраивать.
С гитлеровской стороны, всю ночь, не прекращаясь, велась стрельба, то и дело взлетали осветительные ракеты, чувствовалась какая-то нервозность и озлобленность противника.
На следующий день мы узнали, что здесь стоят власовские подразделения, т.н. РОА, а это усложняло и наше положение, так как эти люди, ставшие изменниками Родины, к нам в плен не сдавались. Им, заблудшим ублюдкам, терять было уже нечего. Они знали, что и у нас их ждет позорный расстрел, и немцы не простят любое неповиновение, или хитрость, поэтому, выхода у них не оставалось, кроме как быть смертниками. Они ими и были.
Вот уже не думал, что мне придется стрелять не в немецких захватчиков, а в своих соотечественников.
Через день, после прибытия на этот фронт (он именовался 3-им Прибалтийским фронтом, под командованием генерала-армии Баграмяна И.Х.), наши подразделения сделали первую попытку наступления, но встретили такое ожесточенное сопротивление, что не дойдя и до середины нейтральной полосы, залегли, а потом с большими потерями, возвратились в свою траншею.
Такие безуспешные попытки атаковать и наступать делались и в последующие дни, но все они оканчивались неудачами и большими потерями.
Теперь нам стала понятна причина такого поспешного и радостного ухода подразделений, которые мы сменили на этом участке. Сейчас мы повторяли то, что делали они до нас – бессмысленно гибли.
Я в эти наступления ни разу не ходил, а только пулеметным огнем поддерживал атаки и отходы стрелковых рот.
Причиной наших неудач была еще и плохая артиллерийская поддержка. Из-за жестокой экономии снарядов, наши «боги войны» не могли нанести сколько-нибудь ощутимого удара, разрушить огневую систему врага, а бедную пехоту поднимали и посылали на явную неудачу и гибель.
Находясь, все время на самых передовых позициях, я старался выжать все из своих пулеметов, чтобы облегчить участь стрелковых подразделений, но люди продолжали гибнуть на этой, всеми нами проклятой земле.
По ночам, трупы погибших, пытались вытаскивать с нейтральной полосы, но это плохо удавалось и большинство их оставалось лежать на месте, потому что окаянные власовцы непрерывно освещали местность ракетами и прицельно хлестали из пулеметов.
Мы все до последнего солдата, понимали никчемность этих атак, но чей-то злой рок в лице вышестоящих командиров, ценой бесчисленных жертв наших бойцов и командиров, пытался быстрее ликвидировать изолированную группировку врага, которая все равно уже не могла влиять на достижение общей нашей победы в войне.
В один из дней, когда противник, словно осатанев, вел непрерывный и очень плотный обстрел наших позиций, разорвавшейся рядом миной, повредило кожух моего пулемета, тяжело ранив наводчика.
Я остался с одним «Максимом».
Однако, в тот день, меня назначили командиром стрелкового взвода, потому, что большинство взводных в этих бестолковых боях были убиты, или ранены.
Несмотря на то, что во время войны командиров взводов готовили не только военные училища, но и многочисленные фронтовые курсы, из числа наиболее опытных сержантов, имевших боевой опыт – все равно их катастрофически не хватало.
Командиры взводов не могли долго удерживаться в строю, ибо они в бою всегда находились на самом опасном месте среди солдат, а часто, чтобы успешно выполнить боевую задачу – впереди всех. Поэтому, они больше, чем другие рисковали собой.
Ко времени назначения меня на стрелковый взвод, мы уже две недели воевали в Латвии, и все это время штурмовали противника, но ни на один шаг не продвинулись вперед, а людей потеряли половину своего состава. Приходящее в то время пополнение не восполняло всех, выбывающих из строя. Но, наконец, чья-то умная голова додумалась – не губить здесь больше напрасно и бесцельно солдатские души.
Нас перестали посылать в бесплодные и бестолковые атаки. Мы стали просто сидеть в обороне, перестреливаясь с противником и глубже зарываясь в землю, устраивая в траншее укрытия – подобия блиндажей и «лисьих нор».
Так и стояла эта оборона до конца войны, а отрезанная и прижатая к морю курляндская группировка гитлеровцев, капитулировала вместе со всей фашистской Германией.
Однако, нам в обороне рассиживаться там не дали.


6. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВОСТОЧНУЮ ПРУССИЮ

Как всегда, неожиданно, ночью нас сменили. Прибывшая часть заняла в окопах наши места, а мы отойдя в тыл, сосредоточились в небольшом лесу и недолго потоптавшись там, так же, как недавно уходили от Немана на Восток, теперь снова двинулись на Запад.
Начался обратный марш-рейд туда, откуда ушли полтора месяца назад. Снова предстояло пройти пешком около восьмисот километров.
Но на этот раз у нас были более благоприятные условия – шли по сухим дорогам, так как уже наступила зима – земля подмерзла, шагалось легко.
Двигались, как и в прошлый раз, в основном по ночам. На некоторых участках делали форсированные переходы, т.е. шли ускоренным шагом, с короткими привалами по два-три часа непрерывного движения, преодолевая за ночь сорок пять – пятьдесят километров.
Это было очень трудно, поэтому и не все выдерживали. Появились отстающие и больные. Однако, чаще двигались размеренным, монотонным шагом, по двадцать пять - двадцать восемь километров за переход.
И тогда, во время движения, клонило в сон. Многие солдаты научились спать на ходу. Было смешно видеть, как кто-нибудь, вдруг, непроизвольно уходил в сторону от строя, на обочину дороги, и это означало - человек уснул. Потом, споткнувшись, он вздрагивал, просыпался и бежал на свое место.
Другие, засыпая, наталкивались носами на впередиидущего, вызывая незлобную ругань, или насмешку. Спать на ходу могли многие, а, уснув, они шли как обычно, механически-равномерно переставляя ноги, не сбивая строя.
Я тоже научился засыпать на ходу, и сон этот длился иногда мгновения, а иногда и минуты, принося некоторое облегчение уставшему организму.
Так что, когда мы в житейском обиходе слышим упрек один другому: «Что ты спишь на ходу?», то это не игра слов, а так бывает на самом деле.
Во время движения полковой походной колонны, большинство команд передавалось голосом, от одного подразделения к другому. Например: «Шире шаг!», «Привал вправо», или «Капитана Иванова - к первому» (К командиру полка).
Тогда направляющий, или замыкающий каждого взвода, выкрикивал команду дальше по колонне. А обратно шел ответ: «принято». (Значит, команда дошла до адресата).
Но случались и казусы, когда передаваемые команды искажались.
Так рассказывали: однажды, вызывали в штаб полка старшину Балалайкина, но пока команда обошла подразделения – она уже гласила: «Все старшины с балалайками в штаб полка!» И прибыл в штаб целый оркестр балалаешников из старшин подразделений.
Вот и у нас тогда, во время похода, когда полевые кухни были пустыми, без воды, а по ходу движения нашелся источник –передали команду: «Кухни в голову колонны!». Пока команда следовала до хвоста колонны – уже гласила: «Пушки в голову колонны!»
Артиллерийские упряжки с пушками и зарядными передками, галопом, помчались с хвоста, где они следовали, вперед, в голову колонны, а мы все решили, что на пути движения обнаружился противник – поэтому потребовалась артиллерия. Все командиры, двигавшиеся в колонне, дали приказ: подготовиться к бою.
Надо сказать: наш обратный рейд легче и быстрее был не только потому, что уже не было распутицы, но и потому, что солдат освободили от тяжелого вооружения: минометов, пулеметов, противотанковых ружей, которое сейчас везли на транспорте и потому, люди на привалах быстрее восстанавливали силы. Да и в других вопросах чувствовалась некоторая забота о людях.
Однажды, на одной из дневок, для нас даже баню приготовили.
В старом сосновом лесу, были развернуты большие палатки с настилом на полу из сосновых веток. В палатках топились печки- буржуйки, а в бочках грелась вода. Рядом с палаткой-баней, стояла машина вошебойка, в которую закладывали белье и обмундирование, чтобы уничтожить вшей. Пока люди мылись, обмундирование прожаривалось.
Для офицеров помывку и прожарку белья сделали в отдельное время.
После помывки и смены белья, я почувствовал себя так легко, что казалось заново народился на свет, стал будто облегченно-воздушным, сняв с себя тяжелейший нудный груз. Это был настоящий душевный праздник, так как за все время пребывания на фронте, я в первый раз вымылся в бане.
Кроме всех прочих тягостей, бичом и бедой всех фронтовиков – были вши. Они нас, эти надоедливые и противные твари, просто одолевали, потому, что условия для их размножения были благоприятны, так как, постоянно находясь в окопной грязи, люди месяцами не имели возможности раздеваться. После прожарки белья и обмундирования, эти насекомые появлялись вновь, уже через день-два и начинали грызть с еще большим остервенением. Химических же средств борьбы со вшами тогда не существовало.
В те годы, во всей армии часто делали профилактические прививки от разных инфекционных заболеваний, прежде всего от чумы, холеры, тифа.
Вот и однажды, нам сделали комбинированный укол сразу от трех каких-то болезней. Укол этот был до того тяжелым, что сразу после него, люди из землянки, в которой они делались не выходили, а выползали на четвереньках. Но некоторые и на четвереньках не могли выбраться – их вытаскивали санитары.
Я вылез самостоятельно, но чувствовал себя полностью парализованным. Боль разливалась по всему телу, быстро поднималась температура, невозможно было нормально двигаться.
После этого укола, повально все болели около двух недель. Несколько человек были госпитализированы, а двое из них умерли. Вся часть была выведена из строя на пять-шесть дней.
После стало известно, что введенный нам препарат был экспериментальным, а мы оказались в роли подопытных животных.
После эксперимента на нас, такие прививки сразу же запретили.
О таких неприятных вещах, как вши, уколы, грязь можно было не вспоминать и не писать, но нам, фронтовикам, забыть об этом, вычеркнуть из памяти – невозможно. Думаю, и не нужно забывать, дабы избежать повторения подобного, молодыми поколениями.

*****
Дней за двенадцать до нашего перехода, мы пришли опять в Восточную Пруссию и 3-й Белорусский фронт. Снова оказались у Немана, но только в другом месте, где река была уже форсирована, а мы переходили ее по узкому наплавному мостику из пустых бочек.
По прибытию на фронт, нас немедленно выдвинули на передовую в промерзлые окопы. Почти по всему фронту, в этот период стояло затишье, не велись сколько-нибудь значительные бои, но шла подготовка к новому наступлению.
Только авиация всех видов активно летала над нашими головами: бомбардировщики ходили на Запад бомбить дальние тылы противника, штурмовики обрабатывали более ближние подступы к фронту, одиночные самолеты-разведчики выполняли свои задачи.
Немцы пролетали редко и только небольшими группами. Отбомбившись где-то недалеко в нашем тылу, быстро возвращались назад. (В последний год войны, у гитлеровцев не хватало горючего).
Только ихний двухфюзеляжный самолет-разведчик, прозванный «рамой», почти постоянно кружился над расположением наших войск и позиций.
Он нас не бомбил и не обстреливал из пулеметов, а только высоко в небе летал кругами, будто дразня- то удаляясь, то появляясь вновь.
А наши истребители, почему-то редко за ним охотились, но когда появлялись, «Рама» спокойно уходила, чтобы через некоторое время, так же спокойно и деловито появиться снова.
Этот самолет, еще в сентябрьско-октябрьских боях, приносил нам много гадостей. Почти всегда, после его облета, появлялись фашистские штурмовики-бомбардировщики, чтобы разбомбить какие-нибудь наши сосредоточения, или дальнобойная артиллерия начинала прицельный обстрел ближних тылов.
«Рама» была очень хорошим самолетом-разведчиком и одновременно корректировщиком. Она всю войну, верой и правдой служила гитлеровцам, а нам приносила много вреда.
Между тем, у нас шла деятельная подготовка к новому наступлению. Немцы, вероятно, зная об этом, укрепляли свю оборону. Нам из своих передовых окопов были слышны по ночам звуки каких-то работ. Доносился стук топоров, шум работающих моторов. Вероятно, они устанавливали на огневые позиции самоходки и орудия, закапывая их в землю.
Однажды днем, в ясную погоду, на немецкой стороне, километрах в двух-трех от передовой, появился воздушный шар, на высоте примерно тысяча метров. Под шаром болталась корзина с человеком. Было ясно, что это наблюдатель. ОН просматривал наши позиции и ближайшие тылы.
Висел он нагло, у всех на виду, а мы смотрели, но были бессильны чем-либо поразить его.
Через некоторое время, в воздухе появились два краснозвездных истребителя. Они сделали очень большой обходной маневр, намереваясь атаковать его с двух сторон, но воздушный наблюдатель все-таки заметил их и шар начал опускаться вниз. Однако, было поздно… Истребители, стремительно налетев, первой же очередью поразили воздушный шар. Он мгновенно обмяк, а корзина с человеком, кувыркаясь, полетела вниз на землю.
Можно было только догадываться о душевном состоянии того наблюдателя, падавшего камнем в корзине на землю.

*****
Наше новое наступление началось без особого шума и, казалось не таким мощным, как это было под Шауляем, однако, оно пошло успешно, с нарастающими темпами. С самого начала продвижения, нам – пехоте, хорошо помогали танки и самолеты-штурмовики. Перед началом атаки и в период ее, штурмовики ИЛ-2 громили немецкую оборону. Летая низко над землей, они не только уничтожали огневые средства и боевую технику, но и наводили панический ужас на гитлеровских солдат.
Недаром, немцы прозвали этот самолет «летающим дьяволом».
Но и штурмовикам доставалось. Из-за недостаточной скорости, их часто сбивали, или поджигали.
Вот и тогда, перед нашей атакой, один ИЛ-2, весь объятый огнем, летел из-за линии фронта, и как раз над нашими окопами, из этого огненного клубка вывалился летчик, без парашюта шлепнулся на землю. Упал он в пятидесяти метрах от нас, а самолет, пролетев еще немного, с грохотом врезался в лес.
На этот раз, в атаку мы двинулись следом за танками, которые проделали проходы в проволочных заграждениях и прикрывали нас своей броней, поэтому и потерь среди пехоты было меньше. Например, в моем взводе было только двое раненых.
Но после прорыва через две первых траншеи, танки остановились, отстали, а потом совсем куда-то исчезли. Мы – пехота, снова остались одни, безостановочно двигаясь вперед.
То декабрьское, 44-го года наступление, как мне казалось, проходило сравнительно легко и уверенно. Гитлеровцы, хоть и с остервенелыми боями, но отступали большими отрезками.
Однако, чем дальше продвигались в глубь прусской земли, тем чаще наскакивали на заранее подготовленные оборонительные рубежи с противотанковыми рвами, заграждениями из колючей проволоки, минными полями, многочисленными траншеями и ДОТами.
И тогда, опять лезли только на пролом, снова проливая много крови.
На одном из таких рубежей мы увидели столько убитых советских солдат, что меня, уже видевшего немало ужасов и смертей, это зрелище – потрясло.
На это место мы подошли сразу, после произошедшего здесь побоища. В этом месте наш полк в бою не участвовал, так как задержался в каком-то населенном пункте, где гитлеровцы не отступая, отчаянно оборонялись, задерживая нас.
А здесь, перед нашим взором открылось огромное поле, все усеянное сотнями трупов в серых русских шинелях и защитных телогрейках. Некоторые погибшие висели прямо на ограждении из колючей проволоки, убитые во время ее преодоления.
К нашему приходу, в этом месте боя уже не было. Стояла тишина. Немцы отступили, хотя по всему было видно – оборонительную полосу противника, наши так и не преодолели.
Кто, какой жестокий командир, безжалостно гнал людей на верную смерть, на убой, на неоправданные жертвы?!
А всего в нескольких километрах левее, таких укреплений не было, и там другие подразделения продвинулись далеко вперед, и гитлеровцы, боясь окружения, сами оставили эти хорошо укрепленные позиции и отступили.
Таких безрассудных командиров на фронте было достаточно. Они действовали по принципу: «Любой ценой!», «Любой кровью!». Не считались ни с какими потерями и утратами.
Я глубоко убежден: жертв в этой войне было бы много меньше, если бы наши командиры действовали разумно, бережно относились к солдатским жизням.
Но этого не было.

*****
Наступая по прусской территории, мы не переставали удивляться невиданному доселе нами порядку и опрятности в немецкой жизни, богатству и роскоши в их жилищах.
В каждом доме, в который нам приходилось заходить, стояли полированная и мягкая мебель, громадные зеркала, часы с боем, или музыкой, в резных деревянных футлярах, высотой от пола до потолка и множество другой богатой невидали, оставленной местными жителями.
Отступая, гитлеровские войска эвакуировали в свой тыл все гражданское население, поэтому, мы вступали всегда в пустующие населенные пункты: поместья, села, городки. И только очень редко встречались дряхлые старики, вероятно сами не пожелавшие покидать свои жилища.
Но, несмотря на то, что жителей нигде не было, идеальный порядок просматривался абсолютно везде, начиная от уборных во дворе, выскобленных и вымытых добела, кончая кладбищами, в богатом убранстве, необыкновенно ухоженными.
Почти во всех сельских поместьях оставался беспризорный скот: черно-белой масти коровы и громадные свиньи.
В некоторых кирпичных подвалах оставались запасы продуктов: копченые окорока и колбасы, банки с тушенкой, соленьями и вареньями.
Мы не могли надивиться этому богатству, поэтому с недоумением спрашивали друг друга: что им, немцам не хватало? Зачем они пошли захватывать нашу страну?
Наши люди, видя немецкую зажиточность, и сравнивая ее с российской скудностью, вновь переживая перенесенные от захватчиков страдания, с озлоблением смотрели на дорогие, шикарные вещи. Некоторые солдаты, заскакивая в дом, с бессмысленной жестокостью, расстреливали из автоматов громадные зеркала, красивые дорогие люстры, часы и мебель. На подворьях убивали скот, чтобы полакомиться одним свежим куском мяса, а остальную тушу бросить.

*****
В январе 45-го года, наше наступление проходило очень неравномерно, как-то хаотично. Мы рывками, то шли вперед, то без видимых на то причин, останавливались, или наши подразделения и части бестолково передвигали с фланга на фланг, с одного места на другое.
Я взводный – маленький командир, и естественно не мог быть посвящен в высокие замыслы, но видел и чувствовал на себе бестолковщину и плохое управление войсками.
Не редко, этому хаосу способствовало пьянство командиров, которое в то время мало кем осуждалось. Злоупотребление же спиртным снижало чувство ответственности и бдительности. Часто влекло к бессмысленным жертвам м большими потерями личного состава.
Так, в один из спокойных дней, наш полк, находясь во втором эшелоне, разместился в каком-то пустующем населенном пункте, а мы с комфортом отдыхали в опрятных домиках.
Вдруг, на улице послышались непонятные, тревожные звуки и крики, матершина и ругань.
Оказалось, убегают в тыл обозники. Панически метались интенданты, а потом, появились и боевые подразделения, покинувшие передовую. Не останавливаясь они нам кричали, предупреждая: «Немцы с танками наступают!».
Стало ясно – шло паническое отступление наших войск.
В подразделениях нашего полка, тоже началась неимоверная сутолока и неразбериха.
А через «нашу» деревню, продолжали бежать все новые группы отступающих.
Роты и батальоны нашего полка, стихийно втягивались в эту неразбериху, и тоже начали в панике убегать.
Войско стало неуправляемым.
И мне, в толпе с другими пришлось отступать.
А позади нас слышался гул танков, беспорядочная стрельба, разрывы снарядов. Неизвестность и неведение того, что там творится, подхлестывало, подгоняло и нагнетало хаос. Мы, неуправляемой толпой, бежали все дальше назад.
Пока не находилось командиров, которые попытались бы остановить отступающих, навести порядок, организовать оборону.
Так панически и отступали мы около тридцати километров, пока, наконец, чья-то твердая рука не остановила людей.
Наш полк быстро собрали в стороне от других и мы, ускоренным маршем, двинулись влево по рокадной дороге, и через несколько километров, еще не видя противника, заняли организованную оборону.
Как выяснилось потом, немцы воспользовались нашей неорганизованностью, разболтанностью и почти поголовном пьянстве из трофейного спиртного, быстро организовали встречный удар и контрнаступление, во время которого уничтожили много нашей техники и людей. Не мало солдат оказались пленными.
Так жестоко, но поделом, противник наказал нас за распущенность.
Надо признать, что в любых наступательных боях, даже самых тяжелых и малоэффективных, пусть даже с большими потерями, но войска чувствуют себя увереннее, их моральное состояние гораздо выше, чем при любом отступлении с неразберихой, хаосом и паникой.
Именно в таком положении мы тогда и оказались.
В миниатюре повторился 1941-й год.
Потом, немалыми усилиями и излишними жертвами, пришлось останавливать врага, с большими боями восстанавливать положение.
После этого, когда мы заняли оборону, на участке нашего полка, немцы дважды пытались атаковать, но мы к тому времени уже окопались и были готовы встретить наступающего врага.
Местность тоже благоприятствовала нам – впереди было открытое, хорошо простреливаемое пространство.
Гитлеровцы наступали с танками, но два из них еще на дальних подступах подбили наши артиллеристы, а остальные не решились ползти вперед, остановились, а потом скрылись из виду.
Вражеская пехота продвинувшись еще немного, тоже залегла, начав окапываться.
Так образовалась новая, стабильная оборона.
И мы, и противник, быстро закапывались в землю. Копали сплошную траншею в полный профиль, а впереди ее, саперы в ночное время установили минное поле.
Передний край гитлеровцев проходил там, где мы их остановили – в 400-450 метрах от нас.
С неделю мы сидели в этой обороне на передовой, а потом наш батальон сменил другой батальон нашего же полка.
Через два дня после нашего ухода, во вторую траншею, началось наступление, но не здесь, не на нашем участке, а правее, километрах в тридцати. Оттуда доносился мощный, несмолкаемый гул канонады.
А у нас? Все мы предположили, что тоже переходим в наступление, так как и здесь началась артподготовка, но очень слабенькая и непродолжительная, после которой, сменивший нас батальон пошел в наступление.
Наступал он хорошо, дружно. Сходу, захватил первую, а затем и вторую траншеи.
Но обороняющиеся немцы быстро обнаружили, что кроме этого батальона на них больше никто не наступает, фланги наступающих не прикрыты – они быстро сомкнули разорванную оборону, а наши подразделения оказались в мешке, как в захлопнувшейся мышеловке.
Для батальона начался бой за выход из окружения. Он был беспощадным и жестоким, но все-таки часть бойцов и командиров вырвались и вернулись в свою траншею. Но большинство остались там погибшими, ранеными и плененными. Из состава батальона, в строю осталось – менее четверти.
На следующее утро, точно с такой же задачей, т.е. овладеть двумя первыми траншеями противника и, по возможности, продолжить наступление, по следу вчерашних наступающих, пошел в атаку уже наш батальон.
Для броска через свое минное поле, были сделаны проходы – по одному для каждой роты, в пятнадцать метров шириной и обозначенные флажками.
Начиная атаку, вся рота устремлялась в этот узкий проход, а проскочив его, разворачивалась в цепь.
Наша рота действовала на левом фланге батальона, а мой взвод – на левом фланге роты. Значит, я оказался самым левофланговым в этой операции.
Утром, в час атаки стоял очень густой туман, что должно было благоприятствовать нашему успеху. Он хорошо прикрывал нас.
В назначенное время, прогремела жиденькая артподготовка и была подана команда «Вперед!».
Выскочив из траншеи, мы устремились в проход через минное заграждение. Я проскочил флажки, во всю силу побежал влево, крича на ходу: «За мной, ребята!». Потом, разворотом вправо, побежал вперед, на немецкие окопы.
Бежал как одержимый, с одной мыслью в голове – быстрее достичь окопов противника. Рядом свистели пули, но я несся, даже не пригибаясь, однако, сквозь туман видел, что бегу не один - рядом со мной мои люди. Но видел только то, что творилось рядом, так как дальше пяти метров, ничего не просматривалось.
Быстро и как-то неожиданно, под ногами возникла вражеская траншея. Мы уже добежали.
Не раздумывая, я прыгнул вниз и в двух-трех метрах от себя увидел стоящего немца. Вероятно, от неожиданности, он опешил, потому что неподвижно стоял и смотрел на меня.
Я тоже как остолбенел – не мог пошевелиться, пока через несколько секунд, в траншею не впрыгнул ручной пулеметчик моего взвода. Только тогда я опомнившись, закричал во все свое горло: «Хенде Хох!» (Руки вверх), и немец, выронив карабин, поднял руки.
Через одну-две минуты, появился мой связной (практически ординарец) Занога, ведя впереди себя пленного немца, и почти сейчас же, с другой стороны с двумя пленными – мой помкомвзвод старший сержант Ившин.
Больше никого из наших не появлялось. Оказалось, только мы вчетвером находимся во вражеской траншее, да еще с четырьмя пленными.
Оружие пленных, Ившин выбросил в сторону за траншею, а их самих, наспех ощупал, проверяя, не остались ли у них гранаты, или пистолеты.
Ручной пулеметчик сидел и торопливо снаряжал опустевший пулеметный диск, так как его второй номер с запасными дисками где-то отстал, как и остальные солдаты взвода, роты, батальона.
А я лихорадочно соображал: что предпринять дальше?
Но решил, еще раз обследовать траншею, не появились ли наши. С этой целью – Ившину приказал идти по траншее вправо – Заноге влево. Пулеметчику – охранять пленных.
Подождав, когда пулеметчик закончит снаряжать диск, я тоже побежал влево и вскоре увидел Заногу. Он стоял, прижавшись к стенке окопа, вглядываясь куда-то аз уступ траншеи.
Подойдя к нему, я понял что там, куда он смотрит – немцы.
Сквозь туман виднелись два фашистских солдата, которые строчили из пулемета в сторону наших окопов.
Я окончательно убедился, что кроме нас четверых, в немецкой траншее никого из наших нет.
Где остальные? Где весь батальон?
Я решил: пока не схватили, или не уничтожили нас немцы – быстрее удирать к своим.
Переглянувшись с Заногой. Мы без слов побежали назад, к тому месту, где оставался пулеметчик с пленными. Почти одновременно с нами, с другой стороны появился Ившин с окровавленным лицом. Кровь струйками текла по всему лицу, заливая шею и грудь.
Что случилось с ним – спрашивать не было времени. Я торопливо скомандовал: «Бегом к своим!».
Подоткнув дулами автоматов пленных, мы все выскочили из траншеи, и во весь опор помчались в свои окопы, гоня впереди себя четверых пленных врагов.
Слышался непрерывный свист пуль, но еще не рассеявшийся туман, скрывал нас от прицельного огня. До своей траншеи мы добежали невредимыми.
Встретил нас командир батальона, которому я с волнением, сумбурно доложил о возвращении из немецких окопов, в доказательство сдавая пленных.
А комбат проявил недовольство тем, что я вернулся из занятой нами траншеи. Он резко говорил, что надо было там удерживаться до конца, до смерти, пока не подошел бы туда весь остальной батальон, который сейчас залег где-то на нейтральной полосе.
Ему, отсиживающемуся в своих траншеях, окруженному связными и ординарцами, наплевать было на наши жизни. Для него совсем не имело значения, если бы мы все погибли, или нас враги захватили в плен. Ему нужен был личный престиж и хоть какой-то успех батальона для доклада наверх.
А людей война спишет, как списала уже многие миллионы.
Ну, а сегодняшнего наступления, оказалось, противник ждал, и как только батальон пошел в атаку, обрушил по нему ураганный огонь, из-за которого цепь остановилась и залегла на нейтралке, где проходила дорога с кюветом и деревьями по бокам. В этом кювете и укрылись все роты.
Сейчас, комбат приказал мне добраться до подразделений и передать его приказ: по сигналу зеленой ракеты, поднять людей в атаку и занять первую траншею противника.
Туман к этому времени постепенно рассеялся, поэтому, бежать мне придется у всех на виду, по совершенно открытому месту, под прицельным огнем врага.
Я понял, что комбат посылает меня на верную смерть..
В этой обстановке, добежать туда живым можно было только чудом. Но непослушание командиру в бою – недопустимо. Оно жестоко каралось, вплоть до расстрела. Да у меня и мысли не было о невыполнении приказа. Нужно бежать и поднимать бойцов в атаку.
Мой подкомвзвод Ившин, с перевязанным лицом, уже отправился в медсанбат. Его лицо посекли мелкие осколки от гранаты, брошенной в него гитлеровцем, когда он двигался по немецкой траншее, разыскивая своих, которых там не было.
А сейчас я побегу, вдвоем со своим верным Заногой.
Каким хорошим дядькой был этот украинец, солдат Занога. Мой связной, а практически ординарец, он заботился обо мне всегда, как о своем сыне (по возрасту я ему годился в сыновья). Ели мы с ним из одного котелка, и часто, подвигая котелок с кашей, или супом, он ласково говорил на своем певучем украинском: «Иштэ, иштэ богаче», или «Вы поспытэ, а я посижу, подэжуру.»
Не редко он удерживал меня бежать под сильный огонь, показывал более безопасные места, часто готовил укрытия.
Сейчас, перед броском под смертоносный огонь, я тихо сказал: «Пошли, батя»,
Мы одновременно выпрыгнули из траншеи и помчались навстречу бешеной стрельбе. Пули роем свистели и чвиркали вокруг меня. Многие из них трассирующие, как молнии мелькали рядом с головой.
Я бежал и ждал: вот сейчас, вот сейчас стукнет в мое левое плечо. Почему мне так думалось про левое плечо, не знаю. Но думалось именно про левое и только про плечо.
Бежать до лежащей цепи нужно было не более двухсот метров, но бежать так быстро, как только способен, полностью выкладываясь.
Но выдохся я, не добежав до кювета, шагов пятнадцать, и шлепнулся в попавшуюся под ноги небольшую воронку от снаряда. Я лежал несколько минут, успокаивая дыхание и волнение.
Но надо было преодолеть и эти пятнадцать шагов. Ах, как трудно заставить себя снова подниматься под пули. Но надо!
Я рывком вскочил и мгновенно услышал противное чвирканье пуль у своих ушей. По мне стреляли прицельно и много. Однако, проскочил незадетым оставшееся пространство и с разбегу упал в кювет, прямо на кого-то из солдат. Тот охнул, выругался, но улыбнулся, подвинулся, уступая мне место рядом с собой.
Оказывается, многие из лежащих здесь, с замиранием сердца, наблюдали за нашим бегом под ураганным огнем, и каждое мгновение ждали нашего последнего шага. Но мы оба с Заногой уцелели, добежали до этого дорожного кювета.
В кювете, под снегом, земля оказалась не замерзшей и люди, работая лежа, уже успели вырыть довольно глубокие окопы.
Я передал командирам рот и взводов, приказание комбата об атаке по его сигналу и что требуется во что бы то ни стало, вражескую траншею – захватить.
Через несколько минут наши артиллеристы и минометчики сделали три-четыре залпа и тут же взлетела зеленая ракета.
Командиры подали команду: «Встать, в атаку вперед!» Но бойцы успели сделать лишь попытку подняться, как мгновенно, еще больше усилился огонь и прижал их снова к земле, при этом ранив сразу несколько человек.
Стало ясно, что никакая атака сейчас, в этих условиях невозможна. Она была бы бессмысленной и губительной. Поэтому, мы так и остались лежать в этой придорожной канаве, в течении всего дня до наступления темноты.
Днем пытались протянуть к нам кабель, чтобы иметь телефонную связь с командиром батальона, но посланные два связиста с катушкой и аппаратом, не прошли и половины расстояния, как оба погибли. На смену им был послан еще один, который не добежав до погибших был тоже сражен.
Больше не делалось попыток посылать кого-либо к нам.
Только с наступлением темноты, к нам прибыл связной с приказанием командования – всем отойти в свои окопы.
Мы, замерзшие и голодные, с онемевшими конечностями от неподвижного лежания целый день в промерзлой земле, неуклюже поднялись и осторожно двинулись назад.
Огонь противника почти прекратился.
Но вдруг, около своих окопов, стали раздаваться взрывы. Как оказалось, некоторые бойцы, отходя в темноте, не попадали в проходы, через минное поле и стали подрываться на своих минах.
Сколько их подорвалось? Я не знаю.
Так же не знаю и того, как прошел сам: или попал в проход, или шел по заминированному участку, но случайно не наступил ни на одну из мин.
Нам с Заногой сегодня чудовищно везло. За этот день мы оба могли погибнуть ни один раз, но пока оставались живыми и невредимыми.
В первый раз Занога мог погибнуть еще тогда, когда бегал по немецкой траншее и там налетел на автоматную очередь фашиста, но у того, вероятно, сильно дрожали руки, если он с очень близкого расстояния не попал в него, прострелив только полу шинели в двух местах. Зато Занога не промахнулся. Второй гитлеровец, находившийся рядом, сам сдался в плен.
В другой раз повезло ему тогда, когда мы с ним бежали к залегшей на нейтралке цепи батальона. Тогда пуля попала ему в карман шинели и повредила лежавшую там ручную гранату, но она каким-то чудом не взорвалась и не разнесла его.
Ну а сейчас, когда я возвратился в свою траншею, там уже шел ужин. Нужен был Занога с котелком, но его нигде не было. Я спрашивал о нем многих солдат, однако никто его не видел. Только примерно через час он появился. На мой вопрос: где был? Он рассказал, что когда возвращаясь подходил к своим окопам, шедший рядом с ним солдат, наступил на мину и подорвался, а его, Заногу, взрывной волной оглушило, ударило об землю, отчего он потерял сознание, а очухавшись, пришел сюда в траншею.
Никакого ранения и на этот раз он не получил, а только был оглушен и отброшем в сторону. Было это настоящее везение – как рожденному в рубашке.
Не знаю, как Занога, а я на самом деле родился в рубашке. А узнал я о том, что родился в рубашке, только когда уходил в армию. Тогда об этом мне рассказала мама и дала ссохшийся комочек плевы, серого непрозрачного цвета, неопределенной формы и наказала хранить ее пуще глаза своего, ибо она – спасение мое от всех несчастий и напастей.
Я спрятал этот комочек в кожаный отцовский бумажник и нигде с ним не расставался. Но будучи еще в Ачинске, в Киевском училище, однажды ночью, из моих брюк бумажник украли.
Так и пропала навсегда моя «рубашка».
Но вернусь к тому, очень тяжелому для меня, январскому дню.
Без всякого сомнения, этот день для нас с Заногой был более опасным, чем для любого другого человека из нашего батальона, участвовавшего в том бою.
Мы только чудом остались живыми и не ранеными, да еще захватили в плен четверых вражеских солдат.
За этот боевой день, меня представили к награде орденом «Отечественная война II степени», а Заногу – к ордену «Красной Звезды».
Замысел командования этих двухдневных боев заключался в том, чтобы в какой-то мере сковать противника здесь, на этом участке. Не дать ему возможности перебросить часть сил туда, где наносился основной удар – в тридцати километрах правее нас. Мы же здесь отвлекали и сковывали силы врага. Вероятно, свою задачу мы выполнили положительно, потому что там прорыв прошел успешно. Заранее укрепленная оборона была взломана и прорвана.
Началось новое большое наступление.
Наша часть тоже втянулась в прорванную брешь, начав наступательные бои.
Чтобы не дать возможности гитлеровцам где-нибудь закрепиться, наше командование приняло решение вести наступление круглосуточно, не останавливаясь и ночью.
Наш батальон сделали ночным.
Теперь, в дневных боях мы не участвовали, но и не отдыхали, чтобы далеко не отстать, двигались следом за наступающими передовым подразделениями, а с наступлением темноты сменяли дерущиеся роты и сами вступали в боевое преследование врага.
Во время круглосуточного нашего давления, фашисты не успевали где-либо зацепиться, чтобы организовать нормальную оборону. Поэтому отступая, они могли давать нам только встречный бой. Это они и делали, где только могли.
Наша задача заключалась в том, чтобы быстрее сбивать их оттуда, где они организовывали оборонительные очаги, а сбив – быстрее продвигаться дальше вперед.
Поэтому и ночью нам приходилось воевать почти за каждый населенный пункт, каждую высоту.
В Восточной Пруссии большинство населенных пунктов – это небольшие, но частые городки, богатые поместья и усадьбы, все с крепкими, каменными строениями, удобными для длительной обороны. Поэтому, во избежание лишних потерь, мы все чаще стали применить обходную тактику, при которой укрепленные населенные пункты оставались в стороне, а гитлеровцы оказывались обойденными, потом сам сдавали их без боя.
В тот период нам приходилось овладевать десятками мелких населенных пунктов, но довелось брать и довольно крупный город – Инстенбург, ныне Черняховск.
Его захватили мы быстро и он остался практически неразрушенным. И так получилось, что в этом городе мне потом пришлось лежать в госпитале после ранения, полученного при штурме Кенигсберга.
Мы продолжали действовать, как ночной батальон, а в темноте, не видя, где противник, какая впереди местность, было сложно и трудно. При том, находясь в постоянном движении, мы почти не отдыхали. Поэтому, от большой усталости, люди действовали вяло, с большим напряжением сил.
Я, как и другие люди, вымотался до предела физически и морально. Нервы все время напряжены были до предела.
Однако, эта усталость появилась уже не сейчас, не только от этих ночных боев, она накапливалась за все месяцы непрерывного пребывания на передовой, в боях, где все время рядом витала смерть. За все время пребывания в этой части, из-за ранений и гибели, сменилось уже абсолютное большинство солдат и командиров, а я все оставался в строю, пока щадимый и пулями и осколками.
А я ведь не прятался за чужими спинами, не сидел в штабных землянках, а все время был там, где опаснее всего и превозмогая собственный страх, еще показывал пример подчиненным, несмотря на то, что самому было очень страшно.
Кроме командирских обязанностей, у меня были еще комсомольские – я был членом комсомольского бюро и зам. Батальонного секретаря ВЛКСМ, кандидатом в члены партии. Поэтому мне казалось, что я должен быть только впереди и показывать пример храбрости.
Не часто, но в промежутках между боями, собирались партийные, или комсомольские собрания и я посещал их с большим удовольствием. Они поднимали мне настроение и моральный дух. С каждого собрания уходил я каким-то обновленным, просветленным и воодушевленным.
Пишу эти слова о собраниях, поднимавших мне моральный дух, не ради фарса (мне это ни к чему), а потому, что было именно так, и я никогда не забуду тех духовных облегчений, какие получал для своей молодой души, после их посещений. Я их ждал, мне хотелось, чтобы они проходили чаще.
Охлаждение, а потом и отвращение к разного рода собраниям, совещаниям, семинарам, пришло позже, когда они стали формальными и никчемными.
Такими они остаются и сейчас.
Выше я написал, что пока все оставался невредимым, что мне фантастически везло. Но это не совсем так.
И мне попадало много раз, но не так сильно, чтобы вывести из строя: засыпало землей, глушило, выбрасывало взрывом из окопа, и.т.д.
Так, однажды, укрываясь от минометного обстрела, лежал я в маленьком окопчике, под стеной какого-то строения, лицом вверх, вытянув ноги. Вдруг, слышу характерное шипение летящего уже вниз большого осколка.

Осколки различной величины, от разорвавшихся снарядов, или мин, с громадной скоростью разлетаются по сторонам и вверх, а сверху, уже обессиленными, как камень в свободном падении, летят на землю.

И вот, слыша шелест падающего осколка, я уставился вверх, надеясь увидеть его, и думая, не шлепнул бы он меня. И только успев об этом подумать, как почувствовал сильнейший удар в правую ногу, чуть выше колена. Это стукнул меня тот осколок, который я пытался увидеть.
Он был размером с детский кулак, и хоть падал уже сверху, но так здорово стукнул, нанеся такой удар, что я подпрыгнул от боли, а потом несколько дней хромал. Хорошо еще, что этот удар смягчили ватные брюки, которые были на мне.
Но самое удивительное то, что двумя неделями позже, меня ранило осколком снаряда точно в то же место, куда ударил этот большой осколок. Он явился как бы предвестником и указателем настоящего ранения.
Однажды, тяжелый снаряд разорвался в трех метрах от моего окопчика и меня полностью засыпало землей, выброшенной взрывом. Но только засыпало, да комьями набило спину, не причинив большого вреда.
А еще раз, в одну из ночей, нам был разрешен небольшой отдых в лесу, рядом с передовой. Но крепкий сон прервал наш советский ночной бомбардировщик, сбросивший по ошибке бомбы не на гитлеровцев, а на нас.
Одна из бомб взорвалась где-то рядом с окопом, в котором я спал, подстелив на дно сухой травы. Меня сонного выбросило из этого неглубокого окопчика, но не сделав мне ни единой царапины.
Таких случаев, о которых я написал, было очень много. Происходили они практически постоянно.
По-настоящему меня ранило 28 января, тогда, когда мы ночью догоняли отступившего противника, а последнюю половину ночи, просто шликолонной серез большой сосновый лес. Шли спокойно, потому, что впереди колонны действовала полковая разведка и головная застава, указывая, что путь свободен.
Лес кончился. Началось ровное заснеженное поле, за которым вырисовываясь, смутно виднелись строения какого-то населенного пункта. Но кругом стояла тишина.
Как только колонна полностью вытянулась из леса и ее голова уже приближалась к строениям, оттуда по колонне неожиданно ударили из пушек, вероятно, оставленных в засаде, хорошо замаскированных и поджидавших нашего подхода.
Били они с близкого расстояния, брезантными снарядами. Эти снаряды рвутся не на земле, а в воздухе, на высоте от земли десять – пятнадцать метров и осколками, вперемешку с заложенной туда картечью, как дождем, поливают сверху.
Сейчас над нашими головами, с оглушительным треском, рвались эти снаряды, а мы в чистом поле, ничем не могли укрыться, оказавшись совсем беззащитными.
От первых же разрывов, повалились десятки людей, убитыми и ранеными. Колонна мгновенно рассыпалась в разные стороны. Люди, спасаясь, бросились бежать обратно в лес. Бежал и я.
Над головами продолжали трещать разрывы и поливать смертоносным дождем. Вокруг, одни молча, другие с криками, падали люди.
А я бежал! И добежал до спасительного леса, где снаряды пока не рвались.
Уцелевшие бойцы стали приходить в себя, собирались кучками по своим взводам и ротам. К этому времени наступил рассвет.
Я из своего взвода собрал уже шесть человек. Мы стояли под высокой сосной. Курили. Один из солдат с возбуждением говорил о произошедшем на поле, смачно ругал фашистов за коварную засаду, откровенно радовался, что остался жив.
Но вдруг, в эту самую сосну, под которой мы стояли, ударил прилетевший снаряд. Раздался оглушительный грохот взрыва и треск ломаемого дерева.
Я, вместе со всеми, рухнул на землю, в снег. Падая, успел подумать: меня убило.
Но через несколько мгновений, открыл глаза, еще не понимая – живой я, или нет?
Не чувствуя никакой боли, вскочил на ноги, и только тогда ощутил резкое жжение в ноге и стекающую по ней горячую струйку крови. Увидел разорванную осколком штанину маскхалата и брюк. Я понял –ранен.
Все шестеро моих бойцов, с которыми я только что стоял, мертвыми лежали на снегу.
Но вдруг, один из них, вероятно уже в смертельной горячке, вскочил и побежал, однако, сделав только несколько шагов, снова рухнул, больше уже не шевелясь.
Я молча смотрел на это печальное зрелище, стоя на одной ноге, держась за дерево.
Всем шестерым осколками пробило головы, все мгновенно погибли. Мне же попало только в ногу, точно в то самое место, куда недавно ударил большой осколок – предвестник этого ранения.
На этот раз, небольшой, но сильный осколок, пробил все мое обмундирование, начиная от маскхалата и ватных брюк, кончая кальсонами.
Волоча за собой вату от брюк и тряпки, он вонзился далеко в тело. Остановился, упершись в кость, но не повредив ее.
Все погибшие солдаты были в касках, но они их не спасли, так как слишком близко разорвался снаряд и слишком велика была убойная сила осколков, а попадания прямыми.
Меня, наспех перевязав, фельдшер отправил на санной подводе в медсанбат, а оттуда увезли подальше в полевой госпиталь, где хирург из моей раны извлек осколок вместе с тряпками и ватой.
Оказавшись в госпитале, я почувствовал громадое душевное и физическое облегчение, а точнее сказать – настоящее блаженство.
После стольких испытаний, мне казалось раем - находится в теплом помещении, на кровати, хоть и с соломенным матрацем.
Первые три дня, с небольшими перерывами для перевязок и еды, я только спал, спал и спал.


7. В РАЗВЕДКЕ

В госпитале я лечился недолго – три недели. Рана затягивалась быстро.
Всепожирающему фронту требовалось непрерывное пополнение живой силы, поэтому, как и многих других, меня выписали с незажившей до конца раной, и не снятой с ноги повязкой.
Операцию по извлечению осколка и чистку раны в госпитале сделали плохо, небрежно, потому что сразу после войны эта рана нагноилась и открылась. Врачи ее вновь оперировали, сделали чистку и извлекли еще один маленький осколочек, оставшийся там незамеченным по небрежности хирурга при первой операции.
Во время войны раненых лечили скоротечными методами. Если боевое ранение было не тяжелым, то как только рана чуть-чуть затянется, но до конца еще не заживет – из госпиталя уже выписывали, так как постоянно прибывающий поток новых раненых требовал срочных операций и мест на койках, которых никогда не хватало.
Раненые десятками лежали в коридорах, проходах, различных подсобках.
Врачи, особенно хирурги, все время работали с громадными перегрузками, поэтому и неудивительно, что у раненых, после заживления ран, оставались неизвлеченными из тела пули и осколки.
Тяжелораненым в госпиталях делалось множество ампутаций, даже и тогда, когда можно было бы обойтись и без этого. Причем, операции делались очень грубо и болезненно.
Из операционных комнат круглыми сутками раздавались душераздирающие крики оперируемых. Было невозможно находиться рядом с этими комнатами, слушая неимоверные страдания людей, которых резали по живому мясу и костям.
Санитары – солдаты из команды выздоравливающих, то и дело выносили отрезанные конечности и закапывали их здесь же на территории госпиталя. Не редко они появлялись и с носилками умерших во время операции.
Через неделю, в этот госпиталь, где я лежал, прибыл легко раненым, другой командир взвода нашей роты (фамилию не помню) и встретившись со мной, смотрел на меня, как на воскресшего из мертвых. Но успокоившись, сказал, что считал меня погибшим, и уже успел написать об этом моей матери, потому что о моей гибели ему сказали оставшиеся в живых солдаты моего взвода. Но случилось так, что его письмо мама получила позже, чем мое из госпиталя и знала, что я не убит, а только ранен.
Он же сообщил, что нам с ним присвоили звание «лейтенант». У него на погонах было уже по две звездочки.

*****
Выписываемых из госпиталей офицеров, направляли в полк резерва офицерского состава.
Туда направили и меня, а из него сразу, не задержав ни на один день, - опять на фронт, только на этот раз на 3-й Белорусский, в 39-ю Армию.
В штабе Армии, не знаю по каким уж признакам и соображениям, начальник разведки одного из корпусов отобрал некоторых молодых офицеров, в том числе и меня, в войсковую разведку.
Он же с отобранными кандидатами, несколько дней проводил занятия по задачам и действиям войсковой разведки и через пять дней объявил: «Отныне, Вы – разведчики!»
Так я стал командиром взвода разведки в 17-й Гвардейской стрелковой дивизии.
Во взводе, который я принял, многие сержанты и солдаты оказались уже бывалыми, опытными разведчиками, не один раз совершавшими вылазки в тыл противника за «языком» и сбором различных необходимых разведсведений.
Я хоть и стал у них командиром, но был в разведке новичком и профаном, имел смутное представление с чего начинать, как действовать в будущих поисках. (Поиском называют действия разведчиков по захвату контрольных пленных и добыче различных сведений о противнике и его дислокации).
То, о чем нам говорил и рассказывал на занятиях начальник разведки корпуса – были общими положениями и расплывчатыми наставлениями, которые ни на йоту не прибавили нам знаний и опыта. Практически ничему не научили.
Своего опыта разведчика у меня, естественно не было, поэтому нужно было начинать почти с нуля. Я, конечно, сразу обратился к своему командиру разведроты с вопросом: что делать, с чего начинать?
Но тот небрежно ответил: «Два-три раза сходишь к немцам – сам научишься». Вот и все!
Что ж, самому, так самому.
Я стал присматриваться и прислушиваться к бывалым разведчикам, разговаривать, расспрашивать их. Но многие свысока и с пренебрежением смотрели на меня и мою юность, или просто отмахивались, как от назойливой мухи.
Высокомерный был народ – эти разведчики, хоть многие из них не совершали ничего достойного. Их высокомерное поведение можно было объяснить спецификой их службы и привилегированным отношением к ним высокого начальства.
Разведчики были на особом положении у командира дивизии и его штаба, так как только они обеспечивали их необходимой информацией о противнике.
Отсюда и заносчивость, развязанность и наглость многих из них.
Но надо отдать должное храбрости и отваге разведчиков. Ведь не каждый солдат, или офицер на фронте мог быть разведчиком.
Чтобы им стать, нужно быть не только храбрым, но и обладать необходимой выдержкой, смекалкой и сноровкой.
Поэтому в разведку отбирали людей из всего соединения, строго в индивидуальном порядке и только на добровольной основе.
Служба в разведке была опасной не только тем, что нужно было лазить в расположение врага, но и каждый раз рисковать самому оказаться в лапах врага. (Таких случаев было предостаточно).
Потому-то разведчик и должен быть сильным, ловким, владеть премами рукопашной схватки.
Я же обладал не всеми этими навыками, физической силой тоже не отличался. Поэтому сам себя считал разведчиком случайным.
Кроме того, тот моральный климат, что процветал в разведподразделении, был мне не по душе, не по моему нраву и характеру.
Но как говорится, назвался груздем….
Я ведь сам дал согласие пойти в разведчики. Да и не боги горшки обжигают. Я не рядовой солдат, а командир разведвзвода, поэтому надо руководить людьми и готовиться в поиск.
К моменту моего прибытия в 17-ю Гвардейскую стрелковую дивизию, она стояла в кратковременной обороне, но готовилась к наступлению. Поэтому командиру дивизии и его штабу требовались свежие сведения о противнике, а это значит – нужно добывать пленных.
Для вылазки за «языком», каждому взводу дивизионной разведки выделили участок. Только на этом участке, и нигде больше, взвод должен был захватить пленного.
Вооружившись биноклями, я со своими сержантами, на отведенном участке, приступил к наблюдению за обороной противника.
Наблюдение вели с чердака кирпичного сарая, находившегося недалеко от передовой, а также с разных точек передовых окопов. Изучали и запоминали каждый метр нейтральной полосы, немецкую траншею и наиболее удобные подходы к ней. Надо было наизусть запомнить каждый метр предстоящего пути.
У гитлеровцев, как и у нас , были вырыты траншеи в полный профиль, с проволочным заграждением впереди них, а по проволоке были развешены пустые консервные банки для сигнализации.
Нам нужно было разглядеть как можно больше, увидеть все, что только можно, и назубок запомнить местность, дабы во время поиска, в темноте ориентироваться на ощупь.
За три дня непрерывного наблюдения, мы выбрали и наметили два наиболее подходящих маршрута. Решили действовать одновременно двумя группами. Одну из них возглавлял я, другую мой помкомвзвод.
Наступила ночь поиска.
Тщательно подогнав снаряжение и обмундирование, сдав старшине роты все документы, письма, награды, вытряхнув из карманов все, кроме гранат и ножей, мы заблаговременно вышли на исходный рубеж, дождались намеченного часа и поползли вперед в неизвестность.
Ползли след в след, гуськом, один за другим, утыкаясь головами в пятки впереди ползущего. Я полз третьим - так было условлено.
Не знаю, как другим, а мне было жутковато. Это был мой первый поиск-вылазка в стан врага, с целью украсть живого фашиста, поэтому я так напрягался, что казалось – во мне все звенит и что внутри вот-вот что-нибудь лопнет. Из-за внутреннего перенапряжения, я никак не могу успокоить себя и радовался, что в темноте никто не видит моего душевного состояния.
Но вот, наконец, достигли мы колючей проволоки, расползлись «веером» и сапер-разведчик начал резать колючку для прохода.
И вдруг… какое-то неосторожное движение и на проволоке звякнули консервные банки.
Мне показалось, что не железки брякнули, а ударил колокольный звон на всю округу. Предательский звон.
Его услышали бдительные немецкие часовые. Враз взлетела осветительная ракета. Одна, другая. Мы вжались в землю, не двигаясь лежали в двадцати метрах от окопов врага.
Нас обнаружили. Затрещала автоматная очередь. Её подхватили другие. Мы сорвались с места и, как было обусловлено, при обнаружении нас, стали отходить назад.
Наша вылазка провалилась.
Моя группа вернулась с одним легко раненым в руку, а вторая, во главе с помкомвзводом – вообще не вышла на поиск, так как немцы на том участке вели себя очень беспокойно, непрерывно освещали местность, вели автоматный огонь.
В такой обстановке не было смысла лезть на верную неудачу.
Уже утром началась срочная подготовка к новому поиску, потому что командованию дивизии требовался «язык» - срочно и во что бы то ни стало. Нам отвели на подготовку всего один этот день.
Мы наметили новый маршрут, в полукилометре правее от прежнего. Группу пополнили с шести до девяти человек.
Поиск начался точно таким же порядком, как и вчера.
Условились, что группа захвата из четырех человек, врывается в немецкую траншею и берет живым только одного гитлеровца, уничтожая остальных, если они окажутся рядом. Я с группой прикрытия, в окопы немцев не прыгаю, а нахожусь наверху рядом, огнем автоматов и гранат, при необходимости, обеспечивая прикрытие захвата и отхода с пленным в свою траншею.
Примерно так все и произошло, как наметили и обговорили.
Ползли по-пластунски очень медленно. Благополучно миновали колючую проволоку, проход в которой остался расширять сапер-разведчик.
Только в нескольких шагах от окопов, стоящие на посту немцы, почувствовали что-то неладное и пустили рядом автоматную очередь. Но было поздно.
Группа захвата молниеносно метнулась и вскочила во вражескую траншею. Оттуда раздался дикий вскрик гитлеровца, но сразу же умолк. Его один из наших разведчиков заколол ножом. Другого схватили без труда. Как мне сказали, он не сопротивлялся.
Пленника, с кляпом во рту, вытолкнули из окопа и уже не таясь, устремились в свою оборону. А я с группой прикрытия отходил сзади.
У немцев поднялся страшный переполох: полетели вверх осветительные ракеты, затрещали автоматы и пулемет. Мы, отстреливаясь, бежали в темноте к своим.
Я бежал, кажется, ничего не соображая и не видя. В темноте, то и дело о что-то спотыкался, падал, вскакивал, бежал и стрелял назад в темноту.
Группа с захваченным немцем благополучно притащила «языка» в свою траншею.
А я не добежал до своих всего несколько шагов, когда какой-то взрыв подбросил, а потом больно ударил меня об землю. Но я вскочил на ноги и прыгнул в окон.
Там сразу стало очень тихо, но в моих ушах страшно звенело, а голова раскалывалась от боли. Только тогда я обнаружил, что совсем плохо слышу. Я понял: меня оглушило. Контузило.
Но, несмотря на сильную головную боль и плохой слух, я радовался, что пленного мы добыли. Однако, я его даже не увидел, потому что ждавшие нашего возвращения штабисты, немедленно увели захваченного «языка» в штаб для допроса.
Я, с одним из разведчиков, с остановками, шел по ходу сообщения в тыл, в расположение своего подразделения. От этой контузии и громадного душевного перенапряжения, я чувствовал себя разбиты и опустошенным, как выжатый лимон.
В подразделении, осмотрев и ощупав, фельдшер отправил меня в медсанбат. Там я пробыл неделю, но слух до нормального так и не восстановился, а звон в ушах остался на всю жизнь.
Когда я вернулся в разведроту и доложил начальству, что недослышу, то на меня сразу же оформили приказ по дивизии, о переводе в 46-й Гвардейский стрелковый полк, а за эту операцию, сказали, что представят к награде орденом «Красной Звезды».
Так и закончилась моя боевая служба в разведке. Я снова уходил командовать стрелковым взводом в родную пехоту, в свою уже привычную стихию.
И я, пожалуй, был откровенно рад этому переводу, потому что чувствовал здесь себя не на месте, и как будто пришелся не ко двору.

8. ПОСЛЕДНИЕ БОИ. ШТУРМ КЁНИГСБЕРГА.

Все те бои в Восточной Пруссии, о которых я рассказывал выше, получили общее наименование Восточно-Прусской операции.
Эта операция началась 13 января 1945 года, после того, как был осуществлен прорыв сильной и глубокой обороны гитлеровцев, правее нас километрах в тридцати, а мы в это время осуществляли отвлекающий удар, там где я с тремя своими бойцами ворвался во вражескую траншею и захватил четырех пленных, тогда как весь остальной наш батальон залег под сильным огнем на нейтральной полосе.
Чуть позже, и наша дивизия втянулась в прорыв. Мы в наступательных боях продолжали преодолевать укрепленные полосы и районы врага, которые немцы понастроили от Гумбинена до Кёнигсберга, в общей сложности девять мощных полос, глубиной от 150 до 200 километров.
Во время Восточно-Прусской операции – 18 февраля 1945 года, погиб генерал-армии Черняховский. Вместо него, командующим 3-м Белорусским фронтом стал маршал Советского Союза – Василевский.
Эта операция была одной из крупнейших в Великой Отечественной Войне. И, несмотря на то, что она тогда уже приближалась к завершению, бои происходили с еще большим ожесточением.
А впереди предстоял штурм цитадели всей Пруссии, города-крепости Кёнигзберга, оборона которого состояла только на непосредственных подступах к нему, из многих линий траншей, проволочных заграждений, почти сплошных минных полей, ДОТов и старинных каменных крепостей.
Как известно, гитлеровское руководство, ни в коем случае не хотело потерять Восточную Пруссию, а ее уроженцы Геринг, Кох, Гудериан утверждали, что если Пруссия будет потеряна, то наступит крах всей Германии. Поэтому, немецкое верховное командование не жалело никаких сил и средств, для ее обороны.
Но мощные удары Советских войск, наносимые один за другим, сокрушали сильную оборону противника, все больше сжимая кольцо вокруг Кёнигсберга.
Только с 13 января по 19 марта, т.е. к началу штурма прусской столицы, не считая боевой техники и вооружения, было уничтожено 93 тысячи гитлеровских солдат и офицеров, взято в плен 46 тысяч человек.
Штурм Кёнигсберга явился завершающей частью Восточно-Прусской операции, который был окончательно повержен 9 апреля 1945 года.
А я закончил свой боевой путь, там, на окраине этого города – 7 апреля, после ранения в правую руку.
Этот день явился для меня и последним днем войны.
Но расскажу все по порядку.
После списания меня из разведки, из-за слуха, я- командир стрелкового взвода в 46 Гв. Стрелковом полку, 17-ой Гв. Стрелковой дивизии.
Тогда, в конце марта, готовился штурм Кёнигсберга: сосредотачивалась артиллерия, подтягивались танки и САУ. Авиация наносила ежедневные бомбовые удары по фортам и крепостям города.
Стрелковые подразделения пополнялись личным составом, оружием и боеприпасами.
Я тоже принял пополнение до полной штатной численности. Это были люди разных возрастов от 18 до 40 лет. Большинство из них – по национальности молдаване, из недавно освобожденных от оккупации западных районов нашей страны.
Люди эти, впервые в жизни попавшие в армию, успели пройти только первоначальную военную подготовку. Они очень плохо умели обращаться с оружием, не отличались дисциплинированностью, были плохо организованы, но самое главное – очень плохо владели русским языком.
Управлять и командовать в боевой обстановке таким личным составом крайне трудно, а для обучения уже не было времени. Поэтому везде и во всем нужен был только личный пример командира, а основной принцип руководства был – «Делай как я!». Они же должны были только копировать действия и показы командиров: бежать, ложиться, стрелять.
Моей опорой и надеждой во взводе были четыре-пять обстрелянных солдат-автоматчиков, ручной пулеметчик и сержанты – командиры отделений. Но выбора не было. Надо было воевать и с этим воинством, какое получили.

*****
Вечером 5 апреля, мы выдвинулись на рубеж атаки.
Штурм, битва за взятие Кёнигсберга, началась 6 апреля, когда в 5.00 загрохотала наша артиллерийская подготовка.
Такой могучей канонады, в Отечественной войне до этого еще не было, даже под Сталинградом.
В ней участвовало одновременно около 5 тысяч стволов орудий и минометов всех калибров.
По традиции, залп начали знаменитые «Катюши», а их голос подхватила вся штурмовая артиллерия.
Казалось, померкло восходившее солнце.
От сплошного грома орудий и воя снарядов стоял такой страшный гул, что от него до боли давило на ушные перепонки. Спертый воздух вибрировал, как от страшного дыхания сказочного дракона. Земля колебалась и стонала, словно живая.
Разговаривать было невозможно, да и бесполезно. Надо было только сидеть и ждать начала атаки. Но как трудно в такой обстановке находиться в бездействии, с натянутыми, как струна нервами. Каждая минута казалась часом.
Сидя в своей глубокой траншее, можно было только предполагать и догадываться, что творится там, у противника, где рвался весь этот смертоносный груз, сплошной лавиной летевший через наши головы.
От этого ада, некоторые немцы сходили с ума. Через несколько часов одного такого довелось увидеть и мне. Он бежал навстречу нам, с широко раскрытыми глазами, лохматый, расхлестанный, без оружия. Он что-то громко кричал и хохотал. Его, как прокаженного, стороной обходили наши солдаты, пока ктото не застрелил обезумевшего.
Этот артиллерийский смерч длился ровно два часа. Но еще до его окончания, в воздухе появились краснозвездные штурмовики и бомбардировщики. Они вал за валом шли на бомбежку и штурм укреплений врага.
Над Кёнигсбергом поднималось громадное красно-коричневое облако кирпичной пыли от разрушенных зданий.
Через некоторое время, из глубин своей обороны, немцы открыли ответный артобстрел, но потерь от него в моем взводе не было. Мы сидели в глубоких окопах неуязвимыми и заканчивали последние приготовления к атаке.
Перед началом артподготовки, я поставил задачу командирам отделений. Указал направления движения по видимым ориентирам, проверил готовность всех солдат, приказал подоткнуть за поясной ремень полы шинелей, чтобы удобнее было двигаться во время наступления.
Во время артподготовки, нам принесли завтрак и фронтовые сто граммов водки. Но выпил я ее и съел кашу с мясом безо всякого ощущения и вкуса. Однако, поесть надо было обязательно. Я и весь личный состав предупредил, что до наступления темноты –есть больше не придется. Так было и во всех предыдущих наступательных боях.
Наконец, закончилось двухчасовое адское громыхание. Началась атака.
Атака!
Всем известно, что это стремительный рывок на противника, с целью его уничтожения, или захвата в плен. Как правило, атака проходит под шквальным огнем неприятеля, но несмотря ни на что, во время атаки надо как можно быстрее сблизиться с ним. Пусть рядом будут падать погибшие товарищи – ты иди вперед. Достигни и уничтожь врага, чем и как только сможешь!
Страшно ли бывает в такой момент?
Да, страшно. Может быть даже очень страшно, но надо преодолеть свой страх, иначе ты погибнешь, или в глазах своих людей останешься навсегда презренным трусом.
Эта атака у меня была далеко не первой, но чем больше атак, тем ближе вероятность гибели. Везение продолжаться бесконечно не может.
Однако, сейчас о смерти не думалось. Просто впереди была неизвестность.
На этот раз огневые точки и живая сила противника в его первых траншеях были почти полностью уничтожены артиллерийским огнем и авиацией, поэтому мы в самый ответственный и опасный отрезок атаки продвинулись быстро и без потерь.
Первым выбыл из строя солдат моего взвода, который вдруг выронил винтовку, упал на землю и затрепыхался от припадка эпилепсии. Но я так и не узнал: действительно он был болен, или умело имитировал болезнь. Наступление продолжалось, останавливаться нельзя. Тот солдат остался лежать, а я со взводом ушел вперед.
Но чем дальше вглубь вгрызались мы в оборону немцев, их сопротивление и интенсивность огня возрастали. Поле боя грохотало от разрывов снарядов и мин, свиста пуль и осколков. С каждым часом нас, наступающих, становилось все меньше.
Первые значительные потери наши подразделения понесли от мин - противотанковых и противопехотных.
Варвары-гитлеровцы, в последний год войны, в противотанковые мины стали устанавливать такие взрыватели, которые срабатывали от тяжести человека и если он наступал на такую мину, от него ничего не оставалось.
На моих глазах произошло несколько таких взрывов, когда после них на землю падали лишь клочки обмундирования, а сам человек словно испарялся.
Вероятно, таких исчезнувших от взрыва воинов штабисты потом зачисляли не в списки погибших, а считали без вести пропавшими.
Чем дальше мы продвигались, тем упорнее и ожесточеннее становилось сопротивление врага.
Если вначале двигались мы быстро и без остановок, сходу проскочили две первых траншеи, в которых все было перековеркано нашей артиллерией, то дальше оживали узлы сопротивления и огневые точки. Наше продвижение стало не столь быстрым.
Но под словами «наше сопротивление стало не столь быстрым», надо понимать и смертоносный свист пуль вперемешку с осколочным шипением и раздававшиеся то здесь, то там, раздиравшие душу, предсмертные крики людей.
Однако, противника мы все-таки теснили.
На нашем пути встречалось множество трупов неприятеля. Потом появились первые группы пленных. Они, бросив оружие, сами, без конвоя, уходили в наш тыл.
Мои молдаване-новобранцы сильно трусили, выглядели растерянными, беспомощными и бестолковыми. Они крича что-то на родном языке, то и дело скучивались, или без команды и надобности ложились. Приходилось на них кричать, угрожать, понуждать их двигаться быстрее и вести огонь.
А ведь все это делалось не на учебных занятиях - в бою, под интенсивным огнем противника. Когда кто-нибудь из них падал пораженным, тогда многие с воплями бросались к упавшему, или наоборот разбегались по сторонам.
В той обстановке не думалось о жалости ни к себе, ни к людям.
Командуя этими, не подготовленным и плохо управляемым воинством, я больше других подвергался опасности. Но боевую задачу нужно было выполнять.
Однако, несмотря ни на что, весь световой день продвигались м довольно успешно и быстро, пройдя более пяти километров.
К исходу дня подошли к окраинным строениям Кёнигсберга.
Нашему успеху содействовало постоянное артиллерийское сопровождение и поддержка с воздуха авиацией. Особенно радовали нас – пехоту – штурмовики ИЛ-2, наносящие удары в непосредственной близости наступающих.
За этот день в моем взводе погибло три, или четыре человека. Были и раненые, в их числе помкомвзвод и один командир отделения.
С наступлением темноты, поступил приказ остановиться. Мы – смертельно уставшие и голодные залегли в кювете дороги, проходившей перпендикулярно нашему направлению движения.
Я приказал солдатам окапываться, а сам снял с ноги сапог, чтобы вылить из него воду и выжать портянки.
Был я мокрым оттого, что во время наступления, нечаянно угодил в глубокую воронку, вероятно от бомбы, наполненную весенней талой водой. Искупался выше пояса, а сапоги с широкими кирзовыми голенищами доверху наполнились водой.
В то время, когда я сидел без сапога, где-то невдалеке от нас закричал немец на ломаном русском языке: «Лусс – Сдафайс». Я его понял как – хочу сдаться в плен. Однако, этот близкий крик немца, почему-то шокировал и так сильно напугал моих молдаван, что они внезапно сорвались со своих мест и молчком бросились убегать назад по кювету мимо меня.
Я с босой ногой вскочил и подал команду: «Стой! Ложись!» Но два человека, не останавливаясь, проскочили мимо, а третьего, стараясь остановить, я схватил за полу шинели, но не смог удержать. Он вырвался. Тогда, схватив автомат, я со злостью, сильно ударил прикладом в спину следующего убегающего. Этот удар подействовал отрезвляюще: он сразу остановился и сел рядом со мной.
Остальные, кто еще бежал, останавливались сами.
А на крик немца, ручной пулеметчик сделал две короткие очереди, в направлении раздавшегося крика, другой боец кинул гранату и сразу все стихло. Немцы больше не кричали и не стреляли.
Я быстренько выжав портянки и надев сапоги, вывел личный состав из кювета и расположил по цепи, проверяя окапывание и маскировку людей.
К тому времени, у меня во взводе оставалось 19 человек. Я еще раз пересчитал всех по головам, а потом выкопал себе неглубокий окопчик в 15-20 метрах за цепью.
По вспышкам выстрелов можно было понять, что противник от нас недалеко: всего в 100-120 метрах.
В полночь приходил ко мне командир роты, командир Храбров со своим связным-ординарцем, вездесущим Шулейко. Ротный осмотрел расположение взвода и приказал находиться на месте до нового распоряжения.
Капитан Храбров действительно соответствовал своей фамилии, он был храбрым офицером. К тому времени, на его гимнастерке красовались четыре боевых ордена и одна медаль «За отвагу».
Раньше Храбров воевал в разведке, был командиром батальона, но за какую-то провинность его понизили в должности и назначили командовать вот этой ротой.
А пока мой взвод, как и другие подразделения, ночь проводили в наспех вырытых неглубоких, мокрых окопчиках. Бойцы отдыхали, за исключением наблюдателей.
Перед рассветом и я прилег отдохнуть в своем окопе и мгновенно уснул.
Разбудил меня оглушительный пушечный выстрел. Он был таким громовым, что мне спросонья показалось – разорвалась громадная бомба.
Но бомбы не было, а я, как подброшенный, вскочил на ноги и сразу же, рядом с головой услышал взвизг пули. Присел в окоп, потом осторожно снова приподнялся, и опять рядом просвистела пуля. Я понял: ведется прицельный огонь.
Укрывшись в окопе, я стал очень осторожно выглядывать и осматриваться.
Уже полностью рассвело. Начало всходить солнце, очень яркое на безоблачном небе. А пушечный выстрел, разбудивший меня, произвел танк Т-34, который, вероятно, недавно подошел и остановился в небольшой ложбинке, позади и в створе моего окопа. А когда человек находится впереди стреляющего ствола орудия – его сильно глушит звуковая волна. Поэтому этот выстрел и показался мне громовым.
Осторожно выглядывая из окопа, я оценивал обстановку и уяснил: место, на котором мы сейчас находимся – хорошо простреливается неприятелем из кирпичных строений, находящихся впереди, а мы являемся очень уязвимой мишенью. Это я ощутил уже на себе, едва не став жертвой немецких стрелков.
Успел я рассмотреть и то, что несколько моих бойцов из-за своей неосторожности и неопытности уже убиты.
А пока, никаких распоряжений и сигналов от командования не поступало. Я раздумывал: что предпринять? Сидеть здесь, на этом месте, было бессмысленно и опасно.
Но вот, из-за стоящего позади танка, выскочил резвый Шулейко – связной командира роты, и стремительной перебежкой, оказался в моем окопе.
Он скороговоркой передал распоряжение: мне со взводом передвинуться в противотанковый ров, находящийся левее нас.
Я не успел сказать ему еще ни единого слова, как вдруг, он рухнул на меня, обливая кровью и жидкими мозгами мое лицо и грудь. Пуля попала ему в лицо и, вероятно, была разрывной, какие часто использовали гитлеровцы, так как разворотила ему весь череп.
С трудом я вылез из-под теля убитого, насколько можно было, оттерся от крови и мозгов, голосом подал команду всем оставшимся в живых передвинуться назад, за танк. Сам рывком вскочил и во весь дух, пробежал открытое, простреливаемое пространство к танку, где была «мертвая» для пуль зона.
За мной выскочили еще пять человек. Остальные, как оказалось, погибли, или были ранены, оставаясь в своих окопах.
Когда мы добрались до противотанкового рва, выкопанного немцами в системе своей обороны, то в нем нам открылось ужасающее зрелище: сплошь валялись трупы погибших немецких и наших солдат, везде валялось масса немецкого и советского оружия.
Раненые, стеная и крича, старались вжаться в стенку рва, чтобы хоть как-нибудь укрыться от разрывов снарядов и мин, периодически попадающих прямо в ров, кого-то поражая вновь, или добивая раненых. Обстановка была удручающей.
Оказалось, ров хорошо пристрелян, а люди, не зная этого, пытались там укрываться, но попадали из огня, да в полымя.
Потери, потери, потери….
И на последнем этапе войны, наши людские потери были огромными. Длинная война так приучила к ним, что с ними попросту не считались. Даже там, где можно было избегать лишних жертв, мы воевали только большой кровью. Казалось, никто из командиров не старался максимально сохранять людей.
В послевоенное время историки подсчитали: на каждого погибшего в бою немца, приходится четыре погибших советских воина, не считая пленных.
Гитлеровцы, несмотря на неизбежность своего поражения, сопротивлялись ожесточенно, до последнего дня войны. И надо признать, дисциплина у них оставалась на высоком уровне. В плен сдавались они только тогда, когда считали себя побежденными.
Но для нас та война поистине являлась священной. Фашистских оккупантов надо было бить и изгонять за пределы нашей страны. Храбрость, высокий моральный дух и самопожертвование во имя родины, советских солдат, были не сравнимы ни с кем.

*****
Там во рву, я разыскал капитана Храброва, доложил о состоянии своего взвода, о том, как был убит его связной Шулейко. Но вокруг все гремело, грохотало, рвалось – на расспросы и разговоры не было времени, поэтому он быстро поставил новую задачу – захватить вражескую траншею, которая находилась за тупиком противотанкового рва и далее овладеть кирпичными строениями, из-за которых фашисты вели интенсивный ружейно-пулеметный огонь, не давая продвигаться нашим подразделениям.
Во главе с Храбровым, мы по рву продвинулись до его конца. Но и во время этого продвижения понесли потери от разорвавшегося прямо во рву снаряда.
За тупиком рва, в 30 метрах проходила траншея, в которой сидели немцы и своим огнем преграждали путь к кирпичным постройкам и дальше к городу.
В эту траншею мы одновременно бросили несколько гранат и вслед за разрывами ворвались в нее. Но как оказалось, вскочило нас туда только шесть человек. Остальные где-то растерялись, или спрятались.
В этой траншее, из-за стока в нее талой воды, стояла непролазная грязь, доходившая почти до колен, но мы все шестеро быстро рассредоточились, и как оказалось - вовремя: из-за каменных строений, на нас двинулись немцы. Однако, наш дружный огонь остановил их и заставил залечь за толстыми стволами тополей, росших перед этими домами. От нас они находились в 35-40 метрах.
Чтобы не дать возможности гитлеровцам одним скачком добежать до нас, мы часто бросали в их сторону гранаты, сначала свои, а потом и немецкие с длинными деревянными ручками, которых немало нашлось здесь в траншее.
Несколько левее меня, я заметил брошенный немецкий пулемет, а так как все стрелковое оружие противника я знал, умел из него стрелять, то и здесь хотел пострелять из него по немцам.
Но когда, по густой грязи, я добрался до пулемета, то увидел, что он неисправен, стрелять из него нельзя.
Вернувшись на место и взглянув на Храброва, я увидел, что он сидит в какой-то неестественной позе, уткнувшись лицом в стенку траншеи. Сразу стало ясно: он неживой.
Я подошел вплотную, подумав – может нужна помощь. Но нет. Пуля попала в грудь. Он был мертв.
Погиб боевой командир, капитан Храбров.
На меня мгновенно навалилась тяжелейшая усталость, какая-то апатия и равнодушие. Не хотелось шевелиться, не хотелось стрелять. Я присел рядом с погибшим, закурил. Так неподвижно сидел несколько минут, не обращая внимания ни на что.
Но шел бой. Грохотало со всех четырех сторон. Я встал, посмотрел вперед и увидел: из-за ближайшего дерева высовывается голова немца. Он смотрел на меня и я за один миг, отчетливо разглядел его большие глаза, худощавое лицо, обросшее щетиной. На голове немца была каска.
В тот же момент, гитлеровец выстрелил в меня, но промахнулся. А я вскинув автомат, дал короткую очередь, однако опоздал – фашист успел укрыться за деревом. Немного подальше, я заметил еще одного гитлеровца, стрелявшего в меня. Оказалось, пока я сидел, несколько минут, немцы продвинулись ближе к нам, а может это мне только показалось, но они были очень близко.
По второму я успел выпустить почти прицельную очередь. Попал! Это я почувствовал. Немец больше не высовывался.
А из-за первого дерева периодически выставлял ствол винтовки и делал торопливый выстрел, тот щетинистый, быстро опять прячась за толстый тополь. Я по нему стрельнул еще двумя короткими очередями, и в диске моего автомата кончились патроны.
В автомате Храброва патронов тоже не оказалось. У меня на вооружении остался только револьвер и одна граната.
Недалеко от меня стоял и стрелял из карабина, незнакомый мне боец, но я запомнил навсегда его облик. Он так сильно врезался мне в память, вероятно, потому, что рядом с ним никого больше не было и он зафотографировался в моей памяти на всю жизнь.
Был он очень длинным и очень тощим, а его тонкая, вытянутая шея была обмотана грязным вафельным полотенцем. Казалось, он был ко всему равнодушен и ни на что не обращал внимания, ничто его не касалось. Он спокойно стоял и монотонно стрелял из своего карабина в сторону противника, вероятно, ни в кого не целясь – лишь бы палить.
Кроме этого солдата, в живых из наших воинов, поблизости не было видно никого. Я же оставался практически безоружным. Надо было что-то предпринимать.
Позже, «прокручивая» в памяти последние минуты своего участия в том бою, я пришел к заключению, что в той грязной немецкой траншее, мы оставались только вдвоем, с этим долговязым бойцом, а после моего ухода, он там остался один. Его судьба осталась для меня неизвестной.
А тогда, я прокричал ему, чтобы он перебежал в ров за подкреплением и боеприпасами. Но он, как глухонемой, не реагируя на мой голос, и не обращая на меня никакого внимания, продолжал монотонно бухать из карабина.
Мне ничего не оставалось, как самому бежать в ров.
Выскочив из траншеи, я успел пробежать несколько метров, как вдруг, меня сильно дернуло за правую руку, да так, что автомат полетел в сторону.
Пуля попала в ладонь, которой я держал за цевье ППШ, одновременно раздробив и его. Я успел увидеть, как полетели в сторону белые щепки от приклада.
Но я не упал и не остановился – добежал до рва и прыгнул в него.
Из ладони хлестала кровь, а вся рука онемела до плеча, повиснув, как плеть.
Оказавшийся рядом со мной солдат, неумело, вместе с грязью, завязал рану индивидуальным перевязочным пакетом, достав его из моего правого кармана шинели.
У меня кружилась голова, хотелось упасть и лежать, но я понимал – надо скорее уходить на полковой медпункт, для быстрейшей обработки раны, чтобы не получить заражения крови.
Двигаться в тыл можно было только по этому злосчастному противотанковому рву, усеянному трупами и стонавшими тяжелоранеными. В него же продолжали периодически залетать снаряды.
Тогда я решил рискнуть еще раз: что будет, то пусть будет. В удобном месте вылез наверх и под свистящими пулями, по открытому полю, бегом добрался до хода сообщения, ведущего в тыл.
Медленно двигаясь, так как в ходе сообщения тоже была труднопроходимая грязь, я встретил замполита нашего батальона капитана (фамилия, кажется, Красиков. Точно не помню), который со своим ординарцем отсиживался в укромном закоулке. Так, каждый, по своим возможностям, как мог, спасал свою шкуру.
Я коротко рассказал ему обстановку там, откуда пришел, сообщил, что убит капитан Храбров и где находится его тело.
День 7 апреля был уже на исходе, когда я, совсем обессиленный, наконец, добрался до полкового медпункта.
Там мне промыли рану от грязи, сменили повязку, сделали противостолбнячный укол и, на собачьей упряжке, отправили в медсанбат (собачьи упряжки использовались для перевозки раненых).
В медсанбате, не задерживая, меня с другими ранеными, отправили дальше в тыл – в полевой эвакгоспиталь, где произвели уже генеральную чистку раны.
Пуля разворотила всю мою ладонь. По краям большой рваной раны, болтались клочки мяса и кожи, виднелись кости, но, к счастью, они были целы.
Прибывшие позже в госпиталь раненые офицеры, рассказали, что советское командование, утром 8 апреля, обратилось к осажденному противнику, с предложением – прекратить сопротивление, сложить оружие и сдаться.
Фашисты отклонили это предложение. Штурм был продолжен, и столица Восточной Пруссии, город-крепость и порт Кёнигсберг, был взят 9 апреля 1945 года.
Эти дни, дни моих последних боев под Кёнигсбергом, и на этот раз пощадили мою жизнь.
В этих боях, только на моих глазах, рядом со мной, погибли многие сотни наших людей. И я мог погибнуть в любую минуту, на любом метре огненного пути, но волею судьбы остался жив. (Никогда не понимал, не понимаю и сейчас выражения – «волею судьбы», но пишу так, потому, что не знаю – чья еще может быть воля, распоряжающаяся жизнями людей).
День 7 апреля 1945 года, для меня оказался последним днем войны.
В госпитале я находился до 30 августа, так как рана оказалась более серьезной, чем казалось первоначально. Были перебиты нервные волокна, из-за чего пальцы руки не двигались. А еще в мае, нашу 17-ю Гвардейскую стрелковую дивизию отправили на Дальний Восток, на войну с Японией. Меня же, после излечения, направили служить в Белоруссию, но то была уже мирная, послевоенная служба, продолжавшаяся более тридцати лет.
А время все дальше отодвигает от нас события военных лет. Сегодня, многим молодым людям Отечественная война кажется далеким, далеким прошлым, и только нам, фронтовикам, она до сих пор мерещится своим страшным оскалом. Так будет до конца дней фронтовиков. Не сотрутся у них из памяти героические будни сражений.
Невозможно забыть, вычеркнуть из памяти всех павших товарищей. Они, живыми, постоянно стоят в душе моей.

*****
Сейчас, на 45-м году после Победы, многие участники войны еще живут и здравствуют, но немного остается боевых пехотинцев, которые на войне перенесли самую тяжелую участь, которым приходилось труднее всех, которые ежедневно, ежечасно и ежеминутно находились рядом со смертью.
Нет, не могла не отразиться громадная психологическая и физическая перегрузка войны на здоровье этих людей.
Поэтому, многострадальные, когда-то самые многочисленные пехотинцы, сейчас остались в меньшинстве, по-сравнению с представителями других родов войск.


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Сейчас, некоторые деятели нашей страны, в том числе, работники средств массовой информации, вероятно, по чьей-то указке, пытаются принизить заслуги фронтовиков, или приравнять их боевую судьбу с людьми, работавшими во время войны в тылу, обеспечивая воюющую армию оружием, боеприпасами, обмундированием и всем другим, необходимым для победы над грозным врагом.
Да, наши труженики тыла перенесли много мук и страданий. Они работали во время войны, как одержимые, по 12-14 часов в сутки, в тяжелейших условиях, часто голодные, плохо одетые и обутые, без выходных дней, лишенные элементарных удобств и гигиенических условий.
Но тыл все-таки не фронт, он никак не мог с ним равняться. Это заявляю я с полной ответственностью, так как в годы войны работал и в тылу и воевал на фронте.
Работавшие в тылу, перенося громадные трудности, не испытывали всего того, что было на фронте. Над ними не рвались снаряды, не свистели пули, не гибли сотнями и тысячами ежедневно, ежечасно, не замерзали в снежных окопах и холодных болотах.
Кроме непрерывно лившейся крови, кроме окопной жизни, постоянных неимоверных физических перегрузок, солдаты и офицеры на фронте все время подвергались громадным психологическим испытаниям. На войне не было людей, нет их и сейчас, которые не испытали бы чувство страха.
Разница только в том, что одни переносят его мужественно, а других он парализует. Некоторые люди от страха теряют не только волю и способность к сопротивлению, но и человеческий облик. Из-за страха же, отдельные люди становятся предателями, изменниками Родины, или дезертирами.
К счастью, таких людей было немного. Но они были. Большинство же советских воинов, уверенно справлялись со страхом и воевали мужественно. Погибали, но побеждали.
Все, кто выходил из жестоких боев живым и не искалеченным – был счастливчиком.
Еще и сейчас, оставшиеся в живых фронтовики, не могут без содрогания вспоминать пережитое на войне.
А те «деятели», которые теперь, через десятилетия, осмелились приравнивать фронтовиков к тыловикам, конечно, на фронте не были, хоть даже может быть, некоторые из них числятся в участниках войны, но они не «фронтовики», а только «участники». Для них передовая была известна лишь по рассказам очевидцев.
В любом случае, они ошибаются, или умышленно стараются бередить раны, делая больно теперь уже стареньким, или пожилым фронтовикам, доживающим свою многострадальную жизнь.




Н. Лавров

Тула 1989 год.


Информация добавлена: Николай Лавров



Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Сайт «Солдаты Победы» —
лауреат конкурса
«Слава РОССИИ» 2014 г.
Фонд содействия развитию духовно-нравственных ценностей «Память побед»

Проект «Формирование и продвижение идеологии евразийской интеграции на основе традиционных ценностей, эстафеты поколений и сохранения памяти Победы»

РВИО

РВИО Москва

Книга «История, рассказанная народом»

"Почта ПОБЕДЫ"

Письма Бессмертного полка

Торговый дом "БИБЛИО-ГЛОБУС"

Книга Победы

"Народный Покров Победы"

Помним, чтим, храним

"Искусство - фронту"

Они сражались за Родину!