ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Библиотека альманаха «Cловесность»
Книжная серия
«Визитная карточка литератора»
Лилия Волохонская
Помню, всё помню
К 70-летию
ПОБЕДЫ
Союз литераторов России
Москва, 2015
Л. Волохонская
Помню, всё помню. Рассказы, воспоминания, публицистика.
— М.: 2015, — 40 с.
ISBN 86676-125-4
© Л. Волохонская, текст, 2015
© Картина на обложке: А.Горский «Без вести пропавший»
© Союз литераторов России, идея издания, 2015
© К. Шаповалов, оригинал-макет, верстка, 2015
3
Начало
Этот день помню я всю жизнь — с детства и до старости.
Воскресенье. Пасмурно, моросит дождик. Я размазываю по
тарелке ненавистную манную кашу. Бабушка на меня по-
крикивает. И вдруг по радио говорят, что в двенадцать часов
передадут важное сообщение. И услышали мы, что в четыре
часа утра без объявления войны германские войска веролом-
но напали на нашу страну и подвергли бомбежке города Жи-
томир, Киев, Севастополь, Каунас…
И сразу стали мы жить по-другому. Окна занавешивали
плотными шторами-затемнение. По улицам с песнями ходили
красноармейцы, у магазинов стояли большие очереди, тоже
прямо на улице.
Мама лежала в больнице на сохранении беременности.
Папа, Мудрик Виктор Иосифович, главный инженер «Гозна-
ка», два раза ходил в военкомат, хотел пойти на фронт. Но его
не брали. Второй раз даже попрекнули: «Вы, крупный специ-
алист, в такое тяжелое для страны время хотите остановить
фабрику!» А я с самого первого дня войны читала газеты,
я очень хотела помогать фронту — ну хоть как-нибудь!
Но меня отовсюду гоняли, под ногами просили не пу-
таться. Что же мне делать?... Пошла гулять, но заодно
решила собрать металлолом. По чужим дворам ходи-
ла, между сараями лазила, даже на помойках всякие
железки подбирала. Перемазалась, платье разорвала.
Позвонила в дверь дворнику дяде Мише, сдать ему хо-
тела, а его дома нет. Бабушка меня полчаса отмывала,
а ругала, наверное, целый час. А потом я побежала во двор. Но
где же мой металлолом? «В атаку!» промчался мимо Колька
с длинной железякой в руке. Я сразу её узнала! Из-за сараев
ещё мальчишки выскочили и у каждого в руке по моему ме-
таллолому. Отдайте! — кричу. — Все отдавайте!» «Фиг тебе! —
засмеялись они — Мы в войну играем!» «Дураки! Хулиганы!
Я же для поправдошной войны собирала! А вы…»
4
Госпиталям не хватало подушек, одеял, посуды. Наша со-
седка тетя Шура в госпитале работала нянечкой. Она расска-
зывала, что раненых везут и везут, коридоры битком набиты,
девать людей некуда. Вечером пришли к нам комсомольцы.
Дверь открыла им я, бабушка на кухне стирала. «Подождите
минуточку», — попросила я. Побежала в комнату и сдернула
со своей кровати шерстяное одеяло. Оно самое бежевое, а по
краям красные белки по красным шишкам прыгают. Еще по-
душку я взяла, кружку с желтыми утятами и понесла все это
комсомольцам. «Куда?! — налетела на меня бабушка. — Сей-
час же положи — все на место!» Смотрю: несет она байковое
одеяло и подушку, самую жесткую, между прочим. И как толь-
ко захлопнулась дверь за комсомольцами, я закричала: «Ка-
кой же ты несознательный человек! В газетах пишут: «Все для
фронта! Все для победы!» ВСЕ, понимаешь? А ты? Одну поду-
шку для фронта, а остальные себе, да?!»
А на другой день пришли к нам общественницы за бу-
тылками. Бабушка очень удивилась. «Бутылки-то на войне
к чему?» Общественницы объяснили нам: нальют в бутылку
какую-то жидкость, бросят ее в немецкий танк — он сразу
и взорвется. Бабушка только головой покачала. «Да неужели
уж чего получше-то придумать не могли? А бутылка она и есть
бутылка. Какое из неё оружие?»
…И каждый день слышали мы по радио: «После упорных
и ожесточенных боев наши войска временно оставили го-
род… и населенные пункты…» Не пройдет часа или двух
и опять: «После упорных и ожесточенных боев…» Каждый
день, каждый день…
Мама вернулась из больницы, и мы стали собираться
в эвакуацию. Начались бомбежки. Я их не боялась и не хотела
спускаться в бомбоубежище. Ночами папа и другие мужчины,
и большие мальчишки дежурили на крыше, гасили зажигал-
ки, а меня туда не пускали, чуть ли не силой затаскивали в
подвал — в бомбоубежище — душное, полутемное, тесное,
иногда даже сесть некуда — скамейки, табуретки, стулья по-
5
лусломанные. Малыши орут, старушки молятся, крестятся,
плачут… Почти рядом с нашим домом на стадионе «Красный
пролетарский» палят зенитки.
У бабушки на пальце кольцо — золотое, широкое. Она
хотела подарить его моей маме, но мама его не взяла. Она
комсомолка, а комсомольцы не носят обручальных колец. Не-
красивое это кольцо — круглое, толстое, гладкое, не нравится
оно мне. Но сейчас… «Бабушка, какое хорошенькое колечко,
— говорю. — Мне бы такое!» «Хоть у тебя-то есть вкус! — об-
радовалась бабушка. — Кольцо старинное, золото высокой
пробы». «Ты мне его подаришь?» «Обязательно. Вот вырас-
тешь, выйдешь замуж». «Не-е-т, так долго я ждать не могу!
Мне сейчас оно нужно, сейчас!» «Зачем?» — удивилась она.
«Я сдам его в фонд обороны». «Больше ничего не придума-
ешь?» — рассердилась бабушка. Несознательный она человек.
Мы стали собираться в эвакуацию. Папа оставался в Мо-
скве, и я из-за этого все время плакала, Гитлера проклятого
проклинала и всех фашистов, всех какие есть!
Ехали мы в Краснокамск, в небольшой городок на Урале.
Там был филиал Гознака.
Дорога длинная, неудобная — то едет поезд, то стоит не-
известно почему. Днем жарко, ночью холодно. С водой совсем
плохо. Мутная она какая-то, не теплая, не холодная, сама на
себя непохожая. Ничего не поделаешь, война. Я — то пони-
маю, я вот некоторые взрослые почему-то не понимают, вор-
чат, ругаются даже.
Приехали наконец куда-то, темно, ничего не видно. Спу-
стились мы на мокрую холодную траву. Где наши вещи — не
знаю. Даже где мама с бабушкой не знаю. Слышу только: «Где
здесь Мудрикова семья?» «Это мы!» — отвечает мама, но го-
лос ее в темноте сам на себя не похож, кажется мне. «Пошли-
те! (Это уже мужской голос) — Мы с Федькой вас на жилпло-
щадь проводим». И тут такой шум поднялся! «А нас когда?!
Вам только бы начальства родню…» Ещё что-то кричат. «Вас
опосля. Лукьянов, дилектор, велел сперва их!» Шум, крик,
6
а я уже еле иду, как бы не упасть! Наконец пришли к какому-
то дому, наверху только одно окно светится. Постучал дядень-
ка в дверь, никто не открывает. Вдруг как выскочит тетка, как
раскричится! «Не пущу! Вакуранных не пущу! Надоели с во-
йной ихней!» «Не имеете права, гражданочка!» — говорит ей
дяденька. Из другой двери три наголо остриженные головки
высунулись — не поймешь, девчонки или мальчишки. А рядом
из двери еще одна женщина вышла в коридор. «Ладно тебе,
Груша, — говорит, — Глянь, семья-то какая! Девчонка тощая,
глядеть страшно. Баба пузатая. Куды же теперя им деваться?»
«Да ладно! — безнадежно вздохнула Груша. — Понаехали…»
Маленькое отступление: Сейчас через много-много лет
после войны слышу, в Москве слышу: «понаехали!» Откуда же
мне так знакомо это слово, недовольное, ворчливое? Война,
эвакуация, Краснокамск! Вот откуда!
«Во-от, понаехали!» — ворчала на кухне Груша, и Зоя тоже
ворчала, только пореже и потише. «От вакуиранных одно бес-
покойствие, — говорили местные,— Надоели с войной с ихней!»
Из-за нас их «уплотняли». К некоторым прямо в их ком-
наты чужие семьи приезжих — вселяли. Все из-за нас! Из-за
нас и цены на рынке поднялись. Мы-то даже ещё и не знали
где он, этот самый ранок, находится! С едой становилось все
хуже и хуже. Карточки отоваривали плохими продуктами, за-
старелыми. Маме по карточкам ещё что-то перепадало, мне
по детской тоже, а у бабушки карточка иждивенческая — са-
мая плохая.
В школе ребята какие-то малограмотные, читают по сло-
гам, дразнятся, дерутся.
Груша подобрее стала. Теперь, наконец, она поняла, что
«войну ту окаянную» затеяли не мы, «вакуированные». А, зна-
ете, почему она поняла? Раненых привезли!
«Аккурат как с работы я шла, — рассказывала Груша на
кухне. — О-ох! Немец проклятый! Что ж он над людями-то
делает? Панька как свово Петьку узнала и сама прямо без
памяти — то-о! «А у нас вчерася счетоводка на свово мужика
7
умершую получила», — сказала соседка Зоя. «Наша-то Дуська
сегодня!» — гаркнула Груша. «Какая Дуська-то?» — спросила
Зоя. «Максимовская! Долбоносая, знаешь?» Я хотела спро-
сить, что это такое «долбоносая», но постеснялась. Макси-
мовых сноха! — пояснила Груша. — За Пальтой сперва жили
они. Трое у ней осталось не хуже мово. Что хошь, то и делай».
Холода наступили рано. Ранние они здесь на Урале. Наши
войска все отступают и отступают. Фашисты проклятые уже
у самой Москвы. А там папа! Мой папа! Мама плачет, а бабуш-
ка про себя переживает, только иногда говорит негромко: «Не
допустят их в Москву, не допустят». И не допустили!
Слова Богу, вскоре пришла от папы телеграмма! А вскоре
у меня родился братик Тоша, беленький, синеглазый. Помню,
мороз стоял жуткий, когда его вместе с мамой и бабушкой
привезли на глазковской телеге домой. Кричал, пищал он и
днем и ночью, но я все равно его любила. Теперь мама с ба-
бушкой все время с Тошей возятся, а карточки отоваривать
хожу я. Сначала в магазине стою в очереди за хлебом, потом
по глубокому снегу тащусь с судками в столовую за обедом.
В верхний судок наливают мне жидкий суп, в котором что-то
плавает — когда картошка, когда капуста, когда не поймешь
что. В нижний судок ложкой накладывают. Местным живется
получше — почти у всех есть родственники в деревнях за реч-
кой Пальтой.
Снег у меня под ногами не скрипит, а тихо повизгивает.
Руки опять ноют как вчера, как позавчера. Я их, оказывает-
ся, отморозила. Бабушка говорит: «Теперь, считай, навсегда».
А я ей не верю! Вот кончится война и все пройдет. До сих пор
не прошло. Через 70 лет!
Сначала мы очень обрадовались, что немцев от Москвы
отогнали, но какая уж тут радость, если каждый день слышим
голос Левитана: «После упорных и ожесточенных боев наши
войска оставили город и населенные пункты…»
Слава героям, павшим за свободу и независимости нашей
Родины! Смерть немецким оккупантам!» И утром и вечером…
8
И утром и вечером… Радио, черная тарелка на стене, никогда
у нас не выключалась.
А я начала кашлять — и днем, и вечером, и даже ночью.
Мама плакала, но отойти от крошечного Тоши не могла.
И повела меня к врачу бабушка. Та прослушала мне спину
и грудь маленькой трубочкой и скомандовала: «На рентген!»
Потом бабушка сидела на стуле и слезы платочком вытирала.
«А мы-то ведь думали: грипп и грипп» — всхлипывала она.
«Не будете кормить девочку, она умрет! Туберкулез у нее!»
сказала врач и вышла из кабинета. А я ей не поверила. «Мо-
жет, и умру,— подумала я. — Но победу все равно дождусь!
Назло Фрицам проклятым!»
Вечером, слышу, бабушка на кухне о чем-то с Грушей раз-
говаривает. У Груши голос громкий, как по железу словами
хлопает. «Дак в деревне-то энтого не понимают, кольца-те.
Засмеют!» «Оно золотое, высокой пробы», — уговаривает ба-
бушка «Золотое-то, что толку-то? Кабы на шею, дак и то ведь
неладное! — гаркнула Груша. — Что им делать-то? Глядеть на
его? Куфайку ватную, портки, одеяло теплое — за них хорошо
дают. А за кольцо за твое…» Ватных фуфаек у нас не было, одеял
самим не хватало, а есть, знаете, как хотелось? В выходной Гру-
ша отправилась в деревню к родителям. Обратно приехала на
телеге, лошадь к самому дому подошла. В квартире сразу шумно
стало: «Лёнь! Галька! Ирка!» Вышли и мы с бабушкой на кухню.
«Нюрка-то кривая соглашается, — сообщила Груша. — Картош-
ки ведерка два насыпать обещалася». «Два ведра!» — восклик-
нула бабушка». «Еще кой-чего по мелочи прибавит. Ты бери, по-
камест соглашаются. В деревне-то их не понимают, кольца-то.
Нюрка-то она в городе — в прислугах жила».
В следующий выходной поехала бабушка на знакомой
лошади с Грушей в деревню за Пальту. Вечером мы устроили
пир! Картошку привезла бабушка, маленькую баночку топле-
ного масла, две луковицы и три яичка. Ура!
«Ну что же ты, бабушка, невеселая? — удивляюсь я.— Ко-
лечко такое ма-аленькое, а еды смотри сколько!»
9
В госпитале
В середине войны мне было десять лет, училась я в чет-
вертом классе и очень переживала оттого, что была непри-
зывного возраста. «Все силы на борьбу с врагом!» — пишут
в газетах, говорят по радио. А приходится свои силы отдавать
каким-то противным задачкам по арифметике на деление
и умножение. «Каждая ваша отличная оценка — это удар по
врагу!» — говорят и учительница, и завуч, и директор школы.
А я никогда не поверю. Да ни один фриц и укола-то не почув-
ствует, даже если весь наш 4-й «Д» станет круглым отличником!
Шестого ноября я с десятиклассниками пошла в госпиталь.
Они там давали праздничный концерт, и наша вожатая Тоня
попросила меня почитать свои стихи. Когда мы пришли, все
ходячие раненые уже собрались в широком коридоре на кон-
церт. Первым номером программы выступал хор. Тонин класс
выстроился полукругом, пели они разные песни и частушки.
Потом трое мальчишек плясали. Подвязались они косынками,
одни носы торчат — пленных фрицев они изображали, и все
смеялись. А когда объявили, что свое стихотворение «На За-
пад» прочитает ученица четвертого класса Кокорина Лиля,
кто-то хихикнул. Не успела я рта открыть, как закричали: «Не
слыхать! Громче, шибче!…Артистку не видать!» Мне подста-
вили стул, кто-то подхватил меня под мышки, высоко поднял
и все засмеялись. Обидно мне стало. Вот заплачу сейчас и убе-
гу. Но я взяла себя в руки и начала читать:
С победным кличем, бойцы, вперед!
Бейте фашистскую свору!
Пощады не будет проклятому вору!
Мы закопаем его живьем!
Лоб ему пулей стальною пробьем!
И вдруг зааплодировали, как настоящей артистке. «Ай да
дочка! Ну и молодец!» — приговаривал пожилой боец в пер-
вом ряду. «Еще! Бис!» — кричат. Я сразу перестала бояться
и сама объявила: «Три задачи»:
10
Наша первая задача — бить фашистских сволочей!
А вторая-то задача — драть с них шкуру до костей!
Как уж третяя задача: чтоб в июне, не поздней
Разгромить проклятых фрицев, не оставить их костей!
Раненые смеются, хлопают, костылями стучат. Я со стула
спрыгнула, убежать хотела, но меня окружили со всех сторон,
и я стою — не знаю, что делать. «…Утомленное солнце нежно
с морем прощалось…» Это на подоконнике патефон хрипит.
Стулья из коридора убрали, скамейки к стенам отодвинули.
Раненые в халатах и пижамах стали танцевать с девушка-
ми-десятиклассницами. От меня постепенно все отошли,
и я стою, платье тереблю — не знаю, что делать.
— О чем задумалась, черноглазая? — услышала я. — Сама-то
откуда?… Из Ленинграда? Далеко же тебя занесло, вроде как нас!
Раненый подошел высокий, веселый, молодой-молодой.
— У нас в палате все лежачие, один я бегаю! — стукнул он
костылем об пол. — Почитаешь им стишки, а? Знаешь, как
обрадуются!
— Почитаю, — ответила я, и мы с ним пошли.
Громко, быстро постучал он костылями по ступенькам,
в два прыжка проскочил мимо таблички «Перевязочная», пле-
чом толкнул дверь и скомандовал:
— Рота, смирно! Р-раненые налево! Принимайте артистку!
Палата небольшая, всего пять коек.
— Сержант, землячку тебе привел!
— Ленинградская?! — Приподнялся на койке раненый,
белокурый, широкоплечий, глаза голубые-голубые. — Вот где
пришлось свою встретить! Давай знакомиться! Дядя Леша
меня зовут. Петь будешь или плясать? Ты же артистка, доложи!
— Петь не умею, плясать здесь негде, а стихи почитать
могу. Свои или чужие?
— Яка цикава дивчинка! — усмехнулся дедушка на крова-
ти около двери.
Бородатый, он и в палате самый старый, дедом все его на-
зывают.
11
— Влезай на табуретку! — скомандовал Николай. Так зва-
ли веселого раненого, который привел меня в палату. Я забра-
лась на табуретку и объявила:
«Про Ленинград!»
Дорогой Ленинград,
Тебя фрицы бомбят,
Но стоит за оградой
На зло всем мерзким гадам
Мой любимый Таврический сад!
— На Потемкинской жила или на Каляева? — поинтересо-
вался дядя Леша.
— На Чайковской, а Вы?
— На Обводном, слыхала?
— Нет.
— От Лиговки недалеко.
— От чего?
— Та що ты, Ляксей, причепився? — сказал дед. — Див-
чинка маленька, в ляльки бы ще грать, а вона вирши видумуе.
Ось до чего вийна доводит!
Ночью мне снилось, будто бегу я по улицам какого-то
незнакомого городка. Бегу, задыхаюсь, а за спиной немцы!
И все ближе они, ближе! Стреляют, сейчас догонят, замучают,
убьют! Но вот забор! Доска отломана! Бросаюсь в щель, но и
там, за забором, немцы! Как спастись от них?! Я машу руками
и вдруг поднимаюсь в воздух, лечу! А они стреляют, стреля-
ют…
Днем вся палата обсуждала мой сон.
— А я дак сроду снов не видел, — покачал забинтованной
головой Василий Дмитрич. Деревенский он, все лежит, мол-
чит, а как я приду — оживляется, любит он детей очень.
— Никаких у вас не было снов?! — удивляюсь я.
— Не-е. В деревне, бывалочи, народ на Рождество соберет-
ся, кто чаво колесит. Кого домовой ночью ловил, кто мертвяка
видал, у кого овцы из закутья выбегли…
— А меня как ранили, так перед тем приснилось — собаки
12
черные напали, за ноги, за руки рвут, — сказал дядя Жора.
— Молодой, а наче баба стара, — сны да байки вирыть.
— Виноват я, что ли, если собаки черные приснились? —
обиделся дядя Жора.
— Не виноват! — вступилась я за него. — Мне однажды
даже зеленая собака приснилась.
— Да ну-у? — удивился Василий Дмитрич, смотрит на
меня и спрашивает, — Може, ее кто окрасил?
— Во деревня! — рассмеялся Николай. — Сон это, пони-
маешь?
— Ну и что? — спокойно ответил Василий Дмитрич.
— А вы сами тоже зеленый, — сказала я Николаю. — Имя
у вас зеленое.
Тут уже все смеяться стали, даже дед Тарас Михалыч. а он
здесь самый серьезный. Почему-то только Василий Дмитрич
называет его по имени-отчеству, а остальные просто «дед».
— Вишь, цикава дивчинка! З такою не помрешь.
— А фриц? — подскочил ко мне на костылях Николай. —
Фриц какого цвета, определи!
— Фриц темно-коричневый с черными полосами.
— Ни, — покачал головой дед. — Воны уси бильше руды.
— Вы видели живого фрица?! — вскрикнула я
— А як же. Дивився на него оце як на тебе. Разом у землян-
ци нучували.
— Ну а какой он? Какой? — подбежала я к деду, к самой
его койке.
— Та який? Як уси. Як оце мы с тобой.
— Не может быть! — закричала я.
— От яка дивна дивчинка! — усмехнулся дед. — Ще вин з
рогами, чи з хвостом?
А через несколько дней Василий Дмитрич тоже про плен-
ного фрица рассказал, да такое!
— Вот, — говорит он деду, намедни ты, Тарас Михалыч,
сказывал про фрица, дак нам-то фриц почудней твово попал-
си. Я тады в ординарцах у начальника штаба служил, у капи-
13
тана Матвеева, в штабу допрос-то весь и слыхал.
Сразу я передвинула табуретку к самой кровати Василия
Дмитрича, села рядом с ним, смотрю на него, слушаю.
— Дак значит, — приподнялся он на подушке, — втолкну-
ли фрица энтого в землянку. Спервоначалу дрожал он весь,
ребята-то наши пуганули его маленько. Переводчик, значит,
спрашивает /оно сначатья завсегда про это спрашивают/: как
зовут. А он отвечает: Марья! Хошь верьте, хошь нет!
— Сдурив цей фриц, сдурив зи страху, — сказал дед.
— Дале слухайте, — продолжал рассказывать Василий
Дмитрич. — Переводчик так всурьез и записал, боле не стал
дознаваться.
— Маруся в общем — засмеялся Николай.
— Там разбирайся, как хошь, ответил Василий Дмитрич. —
Они с переводчиком по-своему поговорили, фриц как услыхал
«фашист», головой и руками завертел — не фашист, мол, он
«пролетарий», а сам в себя пальцем тычет.
— Все они пролетарии, как в плен попадут, — сказал дядя
Леша.
— Энн може, — кивнул головой Василий Дмитрич, —
Опосля каши мы ему дали, котелок цельный наложили,
Марье-то энтому. Поел он, фото из кармана вынимает, а на ем
баба сидит да двое пацанят, кучерявые, на личико обое кра-
сивенькие, ребятишки-то ведь в войне не виноваты. Фриц на
бабу пальцем показывает и обратно: Марья!
— Н-ну потеха! — стукнул об пол костылями Николай. —
Помешался твой фриц на Марье!
— Дале еще чуднее, — Василий Дмитрич облизал губы. —
На пацана, какой поболе, показывает фриц и говорит: Марья!
А на пацана поменее: Полина!
— Тьху ты, який дурный фриц! — возмутился дед. — Кто ж
его на вийну пустив, такого дурного?
— А может, у них и мужиков и баб зовут одинаково, кто их
знает? — спросил дядя Жора.
— Да ты сам-то не лучше того фрица, — расхохотался Ни-
14
колай, — у тебя, к примеру, после войны парень родится, на-
зовешь ты его Манькой, а?
— Ничего вы не понимаете, — улыбнулся дядя Леша. —
Итальянец это был.
— Ну и что? Все одно фриц, — сказал Василий Дмитрич.
— А Марья-то к чему? — спросил дядя Жора.
— Да не Марья он, а Марио! У них в Италии этих Марио,
как у нас Иванов, — объяснил дядя Леша,— и Паулино имя
такое есть, а ты, Дмитрич, обрадовался: Полина!
Все стали смеяться. Я подождала, пока они отсмеялись
и спросила:
— А итальянцы они все-таки фрицы или не фрицы?…
Целую неделю не ходила я в госпиталь, простудилась.
Пришла в тот день, когда наши войска выбили немцев сразу
из двух городов — Ровно и Луцка. Раненые увидели меня, об-
радовались.
— А мы думали, — забыла ты нас.
— Я вас никогда не забуду, никогда в жизни! — сказала
я и выполнила свое обещание.
Дядя Леша уже недели три был ходячий, но почему-то он
очень грустный. Оказывается, сегодня утром главврач Геор-
гий Семенович, подполковник медицинской службы, сказал
дяде Леше, что даст ему такое заключение о состоянии здо-
ровья, что ни один военкомат не решится отправить его на
фронт. Николай и Василий Дмитрич утешают дядю Лешу:
без тебя, мол, с фрицами управятся, он сидит, опустил голову
и молчит. Потом вдруг усмехнулся и говорит:
— Да, не самый лучший подарочек ко дню рожденья
— День рожденья? У вас? — удивилась я, сама не знаю,
почему. — Сколько вам исполнилось?
— Та вин ще детина, двадцать третий тильки пишов, — ус-
мехнулся дед. — Хиба це лита? Розуму ще не набравси.
— Энн не скажи! — покачал забинтованной головой Васи-
лий Дмитрич. — В его-то года у мене Шурка по всей избе уже
полозила, а к Пасхе Нюрка народилась.
15
Палата вся рассмеялась, как по команде! Николай косты-
лями в пол уперся и раскачивается от смеха:
— Ну и отмочил наш дядя Вася! Ползает Шурка, а в про-
екте Нюрка! Ума палата для этого нужна!
Пришла я домой и думаю: «У дяди Леши день рожденья,
а что же ему подарить? Может, картинку нарисовать? Цвет-
ных карандашей нету, и с бумагой плохо. Но ведь есть простой
карандаш, чернил фиолетовых осталось немного в черниль-
нице-непроливайке, их можно водой развести, а листок из те-
традки вырвать. Нарисую цветок, его нетрудно».
Цветок получился у меня непонятный, лохматый, как со-
бака, растрепанный весь. Решила я лепестки чернилами обве-
сти — поаккуратнее будет, начала и тут же кляксу посадила!
Вот обидно-то! А если еще клякс насажать? Как будто дождь
идет крупными каплями? Внизу я написала: «Дяде Леше, вы-
здоравливайте поскорее!»
Подарок мой дяде Леше понравился. Повесил он эту кар-
тинку над своей койкой, сам кнопки откуда-то принес. Пока
он за кнопками ходил, рисунок раненые передавали друг дру-
гу, рассматривали.
— Що це за квити? — спросил дед.
— И я не разберу, — Василий Дмитрич вертел мой рису-
нок, даже кверху ногами перевернул, бормотал, — Кто его
зная… Вроде как ромашка, да лепестков у ей добре много.
— Дочка, — заулыбался он. — А, моде, и мне чего нарису-
ешь? Хоть чаво! Все веселей лежать будя.
— Но ведь я плохо рисую!
Тут Николай подмигнул и говорит:
— Лешка ей больше всех нравится, вот она для него и по-
старалась.
— Нет, не поэтому, просто из-за дня рожденья, — объяс-
нила я.
А мне, и правда, дядя Леша нравился больше всех, только
Николай-то как догадался?
— Смотри-и! — Василий Дмитрич даже чуть приподнялся
16
на своей койке, когда мой рисунок дядя Леша к стене прикре-
пил. — Прямо настоящая картинка получилась, рамочку бы
к ней!
— А мне кошку нарисуешь, согласна? — спросил Николай.
— Считаем, заказ на кошачий портрет принят. А тебе чего,
дед?
— Та хочь собаку якогось.
— Кошку я умею рисовать сидячую, а собаку только, если
она стоит боком.
— Та нехай боком! — махнул рукой дед.
— Вам, — говорю Василию Дмитричу, — домик нарисую,
с трубой, с дымом, хотите?
— Что нам стоит дом построить? Нарисуем, будем жить! —
весело выкрикнул Николай.
— А мне что? — спросил дядя Жора медленно, он всегда не
спеша слова выговаривал. — Вроде ничего уж и не осталось.
— Хотите, я вам фрица нарисую?
— На кой он мне? — обиделся дядя Жора.
Все засмеялись, а мне неудобно стало, я же просто не сооб-
разила, что он обидеться может.
— Послушай, а фрица ты все равно нам сделай! — сказал
Николай сквозь смех. — Найдем, куда пристроить. Есть место
самое для него подходящее.
Через несколько дней нарисовала я Василию Дмитричу
домик с тремя окошками /не особенно ровные они у меня по-
лучились/, а из трубы дым идет, от двери дорожка спускает-
ся до самого края листочка. Сбоку круглая клумба, две елки
и две курицы. Принесла рисунок Василию Дмитричу, он об-
радовался.
— Спасибо тебе, дочка, — говорит, — уважила.
Стены около его койки не было, он попросил дядю Лешу
листочек к тумбочке кнопками прикрепить. Взял дядя Леша
в руки мой рисунок, да ка-ак засмеется!
— Лялька, сколько, по-твоему, у курицы ног?
— Две, отвечаю, а сама чувствую, как краснею. Опять!
17
Когда я маленькая была, я всегда рисовала кур с четырьмя ла-
пами. Мне объясняли, живых куриц показывали, но почему-
то с двумя лапами они у меня не получались.
— Теперь-то я вижу, что с арифметикой у тебя нелады!
Восемь ног на двух кур! — говорит дядя Леша, а Николай от
смеха закатывается — много ли ему надо, чтобы посмеяться?
— Может, породу новую вывели? — хохочет он. — В Мо-
скву на Сельскохозяйственную выставку пошлем их!
— Ну, чаво шумите? — заступился за меня Василий Дми-
трич. — Оно на картинке-то, как энн сказать? Антереснее!
А хочь бы и четыре ноги у курей, подумаешь, дело какое! Ты,
девочка, на них безо внимания!
Я, конечно, не обиделась, но решила — никогда больше не
буду рисовать кур, ну их!
Недели через две на всех стенах, на всех тумбочках висели
мои рисунки. Дяде Жоре я нарисовала чашку с блюдцем, на
боку у чашки большой цветок с листьями. И фрица тоже сде-
лала. Нога деревянная, глаз перевязанный, страшный фриц
получился. Наверху, над его головой, написала: «Теперешний
фриц очень нас боится, Рокоссовский показал, как ему хра-
бриться!» Раненые не дали Николаю унести фрица туда, куда
он собирался, они на дверь его повесили. Кто ни войдет в па-
лату, сразу начинает смеяться, даже главврач Григорий Семе-
нович, подполковник медицинской службы.

Эх, дороги…
Где мы?.. Неужели ещё три дня назад был у меня Ленин-
град, Таврический сад, наш двор, хоть и изрытый траншеями,
но свой. А дворник дядя Коля говорил, что в ту войну, в Гер-
манскую, немца сюда не допустили и нынче не допустят, не-
чего, мол, двор ямами корёжить. И зачем мы эвакуировались?
Стоим, опять стоим, не едем, потому что опять налёт. Почти
все вышли из вагона, а мы остались. Не может баба Катя со
своей хромой ногой спрыгивать, а потом снова залезать в ва-
18
гон, в страшный вагон, тёмный, душный. Это товарные ваго-
ны, товары какие-то раньше в них возили, а не людей. Теперь
теплушками их называют, наверное, потому, что здесь жарко.
Вдоль вагона наколочены деревянные нары, на них все вме-
сте сидят и лежат, и свои, и чужие. День и ночь малыши кри-
чат, надрываются, старухи кряхтят, кашляют, храпят. Зачем
мы уехали из Ленинграда, с нашей Чайковской? Там никогда
не было страшно. Грохнуло где-то далеко… Самолёты зажуж-
жали, я уже по голосу начинаю их различать — наши летят
или немецкие. И какой же дурак камнями кидается? На кры-
шу кинул, потом в стенку, Эдик, мой братик, плачет, боится.
У меня зуб болит. Когда налёт кончился, мы узнали, что в наш
вагон осколки попали — маленькие-маленькие, а я-то думала,
булыжники кидают — большие-большие. У нас в поезде, оказы-
вается, никто не пострадал, а вот перед нами… «Перед нами-
то эшелон так и не прошёл, до Мги километров пять остава-
лось, не доехал, взорвался», — рассказывает какая-то тётенька.
«Откуда же это известно?» «Как откуда? Встречный, помните,
с пушками ехал?..» «Не слушай их разговоры, — толкает меня
в бок мама. — Люди вечно наболтают сами не знают что».
А я только и слушаю про то, как у девочки руку оторва-
ло, новорожденного убило прямо на руках у матери, старика
в голову ранило… Уши заткнуть, что ли?.. «Мама, у меня зуб
болит.» «Раньше-то о чём ты думала?» «Раньше он не болел.»
«Спи.» Я укладываюсь по-удобнее и засыпаю у себя на крова-
ти, только почему-то кровать моя стала жёсткая-жёсткая. А на
кухне у нас на деревянной табуретке сидит молочница тётя
Таня. «Почему вы не уезжаете?» — спрашивает её мама. «Не
доехать нам, убьют, всех поубивают… Не доехать…» — по-
вторяет и повторяет она.
Сначала я ничего не понимаю. Где я? Теснота, шум, вместо
тёти Тани старуха чужая сбоку сидит. « Всех поубивают…» —
бубнит она. «Не слыхала? — спрашивает у меня баба Катя.
— Бомбили! В лес все побежали, я уж и будить тебя не ста-
ла» Эдик плачет тихонько, устал он уже плакать. «Как зовут-
19
то его?» — спрашивает чужая старуха. «Эдик», — отвечаю,
я. «Ледик?!» «Не Ледик, а Эдик!» «Едик? — удивляется она ещё
больше. — Да кто ж его назвал так по-собачьи?» Не нравится
мне эта старуха. «Ребятишки-то у вас уж больно худенькие, не
довезёте вы их,» — сказала она бабе Кате своим противным
скрипучим голосом.
Потом мы опять остановились и тут случилось такое! Даже
пострашнее бомбёжки. Мама взяла чайник и пошла за водой.
Постояли мы минут пять, наверное, вдруг поезд ка-ак рванёт
и поехал, люди еле втиснуться в дверь успели, воду свою рас-
плескали. Запыхались, толкаются, ругаются. А мамы нету!
И никто её не видел. Баба Катя заплакала, а я даже плакать не
могла, у меня от страха как будто застыло всё. Как же теперь?
Куда она денется одна чуть ли не в поле?.. И нам что делать
без мамы? Едем… Всё время едем… Никогда теперь, кажет-
ся, не остановимся. Долго, долго едем. «Не плачь», — говорю
я бабе Кате, а сама уже и говорю еле-еле. Потом, наконец, поезд
стал замедлять ход, начал останавливаться. Я побежала к две-
рям, сама их раздвинула, смотрю — мама идёт, чайник в руке
у неё качается. «Ну, что ревёшь? — кричит на меня. — Ви-
дишь, сама успела и вода цела! В другой вагон влезла»
Не нужна мне никакая вода, лучше я совсем пить не буду,
только не надо за ней ходить! Не надо! С этого раза я так бо-
ялась, когда мама за водой уходила, так боялась, что у меня
даже руки дрожали.
Колёса уже устали, еле-еле перекатываются, и голос у них
тоже усталый. Не стучат, как раньше, а тихо-тихо ворчат одно
и тоже — «Вой-на и-дёт, вой-на и-дёт…» Совсем замолчали.
«Опять стоим? В чём дело?» — заволновались все. Никто ниче-
го не знает. «Встречного, что ли, ждём? Рельсы разбомбили?..»
Воздушную тревогу объявили. Все из вагона кинулись!
Дверь закрыта, но не плотно, выбегали ведь впопыхах. Подо-
шла я к щели, интересно мне посмотреть! Вижу — вдали за
полянкой лесок, слышу — стреляют там, но кто? Наши или
немцы? Говорят, они совсем близко.
20
И вдруг самолёты летят! Не очень темно и я разглядела на
них кресты. Тихо-тихо, только гудят самолёты фашистским
голосом — «У-у-у-у!.» Наш эшелон зелёными ветками зама-
скирован, они нас не заметили.
Ночью остановились, опять бомбят впереди где-то. «Го-
ворят, немцы десант высадили, — слышу чей-то голос. — На
парашютах. Эшелон с беженцами стоял вроде нашего, так они
прямо туда! Кого постреляли, кого чего…» «Сплетни! Не слу-
шайте их! — говорит мама нам с бабой Катей. — Людям лишь
бы наболтать!» «… И детей малых не пожалели», — слышу тот
же голос. И вдруг по крыше кто-то забегал! «Немцы!» — крик-
нули в другом конце вагона. Мама как прижмёт нас с Эдиком
к себе! А баба Катя крестится и бормочет —«Спаси, Господь,
наших ребятишек! Спаси, Господь, наших ребятишек!»
А когда всё кончилось, оказалось, никакие это не нем-
цы по крыше бегали. Просто железнодорожники проверя-
ли, ведь в наш эшелон осколки попадали. Добрались мы,
наконец, до Тихвина и там всё узнали. Путь отрезан был
только на несколько часов, его быстро восстановили. Мы
проехали благополучно, и перед нами эшелон тоже. Вот
который за нами, тот не прошёл, его разбомбили. Боль-
ше бомбёжек не было, тащились мы еле-еле. Долго еха-
ли, долго. Но теперь уже не страшно. Вот доберёмся до
Свердловска, потом пересядем на поезд до Новосибир-
ска, оттуда до Сталинска уж рукой подать, а там ждёт нас
папа! Он у меня крупный военный специалист и уже 24-
го июня его срочно вызвали на Западно-Сибирский ме-
таллургический комбинат. Мы и опомниться не успели,
а собраться в такую дальнюю дорогу тем более. Папа сразу
прислал нам вызов, потом шли от него срочные телеграммы,
но мы всё как-то тянули и тянули с отъездом, вот и уехали
чуть ли не с последним эшелоном в теплушках. Но теперь-
то ничего плохого быть не может — ведь не бомбят и даже
тревог не объявляют. Вот только есть хочется, потому что не
на всех станциях выдают паёк по эвакуационным талонам.
21
…И снова тащится, тащится поезд… То дёрнется, то по-
ползёт, еле-еле перебирает колёсами. Гудок прокричит что-
то охрипшим голосом, поезд вздохнёт (неохота ему ехать,
устал!), затрясётся мелкой дрожью, будто судорогой сводит
каждый вагон, и потащится…
Дополз, наконец, наш эшелон до Свердловска. Теперь би-
леты на поезд до Новосибирска надо закомпостировать, но
ждать этого поезда, оказывается, придётся здесь на вокзале,
а сколько ждать — никто не знает. Ветер, темно, дождь накра-
пывает. Я стою одна в огромной очереди в камеру хранения.
Баба Катя с Эдиком спрятались куда-то под крышу, а мама
пошла узнавать, что нам делать дальше. Наконец приходит
мама, чуть не плачет. Подтащила наши вещи — я сама подви-
галась в очереди, а за вещами издали следила. Оказывается,
из-за стремительного наступления немцев на Восток столько
беженцев и эвакуированных здесь собралось, что никаких по-
ездов не хватает. Сдали мы вещи в камеру хранения, разыска-
ли бабу Катю с Эдиком и пошли куда-то. Мешки, чемоданы,
окурки валяются, махоркой пахнет, духота, народа полно. На
скамейках, на полу, на мешках, на корзинах, на тюках люди
спят, сидят, жуют, курят. Мы через чьи-то ноги перешагиваем,
через вещи, спотыкаемся. «Помогите нам хоть место найти
какое-нибудь! — просит мама дяденьку в железнодорожной
форме. — С детьми мы!» «Помогите нам! — говорю я и по-
казываю на Эдика, — мы с ребёнком!» «Все с ребёнками», —
отвечает он и всё-таки ведёт нас в самую гущу людей, дыма,
духоты. «Прошу потесниться! — слышу его голос. — Потес-
ниться прошу! Гражданочка с маленьким!» «Все с маленьки-
ми, — говорит кто-то. — Куда уж тесниться-то?» Одна скамей-
ка на всех нам досталась. Жёсткая спинка у неё посередине,
а с той стороны ноги чьи-то торчат в сапогах. Маме в первую
ночь места не хватило, так и легла она на пол прямо под нашу
скамейку.
…Свет всё тусклее становится. Круглые-круглые часы
к стене прилепились, без двадцати одиннадцать показывают.
22
Эдик сразу уснул и баба Катя спит, а я не могу. «Ваши дети,
а наши собачата?..» — тихонько ругаются рядом. «Мы из-под
немца из-под самого бежим.» «Все из-под его бегут.» Сырость,
духота, храп, плач… Война. По радио объявили, что в восемь
часов будут давать какой-то паёк по эвакуационным талонам.
Долго ещё ждать… Лампочки горят не все.
Свет мутный, наверху под потолком, полужёлтый, внизу —
полусерый. На скамьях, на полу храпят, охают, кашляют люди,
с боку на бок перекатываются. Кружатся, медленно-медленно
кружатся в воздухе мухи… Или не мухи? Грязный снег пада-
ет, падает с потолка… Нет, не может снег пройти через крышу.
Значит, дождь. Но тогда почему же он кружится?.. И вдруг на
санках качусь я с горки в Таврическом! Санки переворачива-
ются, всё завертелось — деревья, скамейки, вороны, снег…
«Вставай! Поднимайся скорее, очередь пропустим!» «Никуда
я не пойду! — рассердилась я на маму. — Лучше спать буду!» Ну,
зачем же она меня разбудила? Ведь во сне я была в «до войны!»
Потащились мы с ней куда-то. Иду, качаюсь, спать хочется.
Налили нам суп в котелок на четверых, хлеба буханку выдали.
Днём сапоги за спинкой нашей скамьи сменились полу-
рваными ботинками. Всю ночь торчали они не шевелясь.
А утром исчезли, уехали, наверное, в каком-нибудь поезде.
Теперь там появилась другая пара сапог — огромных, как
у великана, и ещё край шинели торчал.
Три дня и четыре ночи жили мы на скамейках в самой се-
редине вокзала.
…Вечером меня лихорадит, кашляю, голова горит, тем-
пература, наверное, поднялась. Ноги у меня слабые, а люди,
корзины всё время едут куда-то в сторону — медленно-мед-
ленно. Баба Катя считает, что у меня голова кружится, но
она не права. Ничего ведь не кружится, а просто на месте не
стоит. А поезд стоит. Тот поезд, на который, наконец, мы до-
стали билеты. Мы в него еле влезли, сама не знаю как. Бабу
Катю какой-то дяденька в шинели подсадил, и меня он поднял
и сразу наверх, на площадку поставил. Мама с Эдиком на ру-
23
ках сама пролезла, а вещи этот дяденька нам в окно покидал,
один узел мы так и не нашли в суматохе.
Хороший этот дяденька и вообще хороших людей много,
больше, чем плохих, я это точно знаю.
В наш поезд втиснулся, наверное, весь вокзал, потому
что ступить некуда. Вагон не товарный, но ничуть он не луч-
ше. Высоко под потолком чьи-то ноги босые висят. Не по-
нимаю, когда человек успел на третью полку забраться, да
ещё и разуться? А над самой моей головой болтаются четыре
ноги поменьше в заплатанных валенках, хотя до зимы ещё
далеко. Один за другим входят военные, весь проход заняли.
«Свободная, что ль?» — слышу голос. Дяденька без ноги на
костылях как впрыгнет на боковую полку, на вторую! «Вам
бы лучше внизу где поискать», — советует ему какая-то жен-
щина. «Не беспокойся, мамаша! — отвечает солдат. — С ко-
стылями оно забираться ловчее, обопрёшься и тама!» «По-
сторонитесь, дайте дорогу!» — санитарка или медсестра
ведёт под руку высокого лейтенанта, молодого-молодого. На
глазах у него толстая белая повязка. Закрываю глаза. Темно.
Верчу головой — темнота и всё. Мне страшно! У него всегда
будет так? Всю жизнь?! Не может быть! Его вылечат, обяза-
тельно вылечат!
Толчок. Мы поехали. Как по команде заводятся в плаче
малыши. И Эдик плачет. Весь вагон кричит, плачет, толка-
ется, ругается. Из окна дует, при посадке стекло раскололи.
С потолка капает. «О, Господи!» — крестится какая-то бабуш-
ка. Она сидит на боковой полке, к большущей корзине боком
прижалась.
— « Мы-то ладно, мы грешные, а детям-то за что?» Пахнет
махоркой, душно, из-за дыма ничего не видно. Кто-то орёт,
требует, чтобы курить перестали. Раненые спорят, им курить
хочется. «Ребятишек-то хоть пожалейте, по-хорошему про-
шу!» «Ладно, ребята, айда отседова! — солдат быстро соско-
чил на костылях со второй полки. - Вперёд за мной! Вагон для
некурящих.» Прыгнул он два раза и оказался у выхода на пло-
24
щадку. И за ним потянулись по проходу раненые — кто с пере-
вязанной головой, кто с рукой в гипсе, кто без руки совсем…
Детишки понемножку начали успокаиваться, зато взрос-
лые заволновались, зашумели, потому что в вагоне свет не за-
жигался, повреждена, оказывается, электросеть поезда. Дыру
в окошке кое-как тряпкой заткнули. Люди копошатся в тем-
ноте, вещи дребезжат, торчат отовсюду, падают. Поезд ползёт
еле-еле, пешком идёт.
Ночь не кончится никогда, это точно. Заплакал чей-то
ребёнок, за ним завелись остальные. На другом конце ваго-
на кто-то орёт — «Огонь! Огонь! Вперёд!» Прямо надо мной
полка трясётся от храпа. А я вдруг как начала кашлять, оста-
новиться не могу. На боковой полке бабушка проснулась,
пробормотала — «О, Господи, детям-то за что?» Корчусь, вер-
чусь, кашляю, кашляю… Наконец засыпаю. И во сне мне при-
снилось, будто мы с бабой Катей идём на Неву чаек кормить.
Приходим на набережную…а хлеба у нас нету! Не выдали по
эвакуационным талонам. Утром я думала о слепом лейтенан-
те. Мне так было его жалко, я чуть не плакала. Надо найти его
и сказать ему, что его обязательно вылечат. Иду по вагону, смо-
трю по сторонам. «Кого потеряла, черноглазая?» — окликнул
меня раненый, пожилой уже, лет тридцать пять ему, не меньше.
«Я ищу одного человека. Раненого.» — отвечаю. «Свой, что-ли
кто? Родня?» «Нет. Вы не видели лейтенанта с повязкой на гла-
зах. Он вчера в наш вагон сел с санитаркой.» «Видал, видал,» —
отозвался другой раненый. Голову свою бритую он с полки све-
сил, рукой на проход показывает. — «Дальше туда они прошли
в передние вагоны. А тебе он на что?» «Не знаю. Мне его очень
жалко. Он ничего не видит, понимаете?» «Чего ж теперь поде-
лаешь? — вздохнул пожилой солдат. — Война. Не нашла лей-
тенанта, с солдатами посиди, кипяточком погрейся.» Оторвал
он от старой газеты кусочек, скрутил козью ножку — на ма-
ленький кулёчек она похожа, и затормошил своего товарища.
«Эй, Павел, девчушку черноглазенькую угостить кипяточком
надо бы, да и самим погреться не помешает.» Спрыгнул Павел
25
со своей полки, вытащил из вещмешка полбуханки хлеба, го-
ловку сахара, горсть соли зачерпнул, на газету всё высыпал
и сказал — «Готово, Петрович!» «За мной дело не станет! —
подмигнул тот, из котелка налил в жестяную кружку горячую
воду, ножом перочинным ломоть хлеба отрезал, кусок сахара
отколол. «Угощайся, не брезговай!» — сказал он мне. Потом
откупорил фляжку, налил себе и Павлу воду, но пар не шёл из
их кружек. «Вы мне налили горячую, а сами пьёте холодную
воду?» — удивилась я. «Да у нас тут погорячее твово! — за-
смеялись они. — Ну, поехали! За твоё здоровье, черноглазая!»
«Нет, — замотала я головой. — За победу!»
Долгая была у нас дорога. Больше трёх недель добирались
мы до Новосибирска. А там — радость! Папа приехал из Ста-
линска нас встречать. Но недолго мы радовались. За это вре-
мя пока мы ехали, немцы окружили Ленинград. И началась
блокада. Тогда я ещё не очень понимала, какие ужасы заклю-
чены в этом слове — блокада. Да и взрослые ещё не до конца
осознали это. Шёл сентябрь 41-го года. Впереди была война.
Белая лестница
Она стояла посередине высокого узкого двора-колодца.
Прямо перед ней вздымалась кверху глухая стена с облупив-
шейся штукатуркой. Она сделала несколько шагов, прижала
к ней обе ладони. Погладила стену и, почувствовав ее шерша-
вую поверхность, подняла голову вверх, к бледно-голубому
небу. Белое облако с тонкими, похожими на кружево краями
занимало почти весь квадрат неба, распростёртого над дво-
ром. Солнце было где-то далеко, его лучи не проникали сюда,
но все равно стена отсвечивала слабым жёлтым светом. Сбо-
ку возвышалась другая стена — с величественными окнами,
завершающимися большими полукружьями. Полюбовавшись
этими прекрасными окнами, Наталья Александровна по-
вернулась к стене напротив. Там окна были попроще: узкие,
двустворчатые, они выходили сюда с лестницы черного хода,
26
а широкие с зеркальными стёклами — из квартир. Наталья
Александровна переводила взгляд с одной стены на другую
и чувствовала, как тяжесть, сковывавшая её душу вот уже не-
сколько месяцев, начинает отступать. «Как хорошо здесь!» —
подумала она и тут услышала окрик:
— Женщина, вам кого надо?
На первом этаже толстая старуха мыла окно. Одной ру-
кой держалась она за давно не крашенную раму, вторая была
погружена в пену, наполнявшую таз, стоявший на подокон-
нике.
— Кого вам надо-то? — суровым голосом повторила она.
— Никого мне не надо, — слегка робея, ответила Наталья
Александровна.
— Тогда чего же вы тут ходите, высматриваете?
— Я просто пришла посмотреть на эту красоту. — Наталья
Александровна показала на стены.
— Где это вы увидели красоту? — возмутилась старуха. —
Дом, почитай, с самой войны не ремонтировали. Вы мне го-
лову не морочьте! А то ведь и в милицию позвонить недолго.
— Я и милиции скажу то же самое, — ответила Наталья
Александровна.
Толстая старуха воинственно уперлась обеими руками
в широкий подоконник и спросила, пристально вглядываясь
в Наталью Александровну:
— Послушай, может, ты ненормальная, а?
Наталья Александровна ничего не ответила. Окинув мед-
ленным взглядом «маленький дворик» — так его называли
когда-то, — направилась к небольшой двери в самом его углу,
которая вела на узкую, полутёмную лестницу чёрного хода.
Она не обиделась на старуху. Та, скорее всего, жила в ком-
мунальной квартире и с утра до ночи видела из окна эту ста-
рую, облупленную стену. Из-за неё в комнате, наверное, было
темновато. Откуда же знать старухе, как дороги незнакомой
женщине все эти здешние стены? На лестнице чёрного хода,
как всегда, было прохладно. Стены, давным-давно покрытые
27
масляной краской непонятного теперь цвета, были испещ-
рены разнообразными «абстрактными рисунками» — следы
обвалившейся штукатурки. Наталья Александровна подошла
к лестнице, взялась рукой за перила. Тонкой черной трубкой,
похожей на прут, тянулись они ввысь, опираясь на такие же
чёрные металлические брусья. Металл приятно холодил ла-
донь, его прохлада мягко струилась по руке до самого плеча.
И вдруг чем-то пахнуло, и этот запах тотчас же откинул На-
талью Александровну на много-много лет назад — в раннее
детство. В ней воскресли все ощущения той, еще довоенной
поры, потому что во время войны дверь их квартиры, выхо-
дившая на чёрный ход, стояла запертой. Из парадного было
на несколько десятков шагов ближе к Неве — туда ходили за
водой, к тому же и лестница в парадном не такая крутая. Сей-
час она ощущала свою руку в руке няни — ей иногда удава-
лось уговорить её возвращаться с прогулки домой по тяжёлым
ступенькам чёрного хода. В его полумраке чудилось что-то та-
инственное. А ещё притягивал к себе непонятный этот запах,
которого нигде больше не было. Вот и теперь Наталью Алек-
сандровну охватило ощущение какой-то давней, неразгадан-
ной тайны, живущей на этих старых серых ступеньках, и в за-
колоченных досками проёмах под подоконниками, и в тонких
трубках перил, чёрными зигзагами прочертивших всю высоту
лестничного пролёта — снизу доверху, до чердака. Долго сто-
яла Наталья Александровна, держась за перила, и боялась, что
ощущение детства, так явственно нахлынувшее на нее, вот-
вот покинет. Хлопнула дверь наверху, и с веселой болтовней
пробежали мимо две девушки в джинсах, в игривых пороло-
новых курточках. Всё! Иллюзия кончилась, надо возвращать-
ся в сегодняшний день. Но он, этот день, разве не подарок не
слишком-то щедрой судьбы? Ведь всего минуту назад она так
решительно ощущала свою руку в няниной руке! А какое чув-
ство защищенности испытывала она в это время! Неужели же
бесчисленное количество лет отделяет её от тех далёких дней,
похожих теперь на сон?..
28
Она спустилась по лестнице и вышла в «большой двор».
На месте стоявших здесь когда-то сараев, так приятно пах-
нувших поленьями, опилками, вытянулось ровное гладкое
бетонное сооружение, унылое и безликое. Кажется, тут по-
строили бассейн или фехтовальный зал. Наталье Алексан-
дровне не было до него никакого дела. Она завернула за угол,
пересекла двор, через глубокую арку ворот прошла на улицу
и повернула направо — к парадному входу. С массивной, на-
половину застеклённой двери, разинув пасти, вот уже полто-
ра столетия глядели на прохожих два деревянных непонятных
зверя, напоминающих львов. Наталья Александровна погла-
дила их черные гривы и вошла в парадное. На светлых стенах
по-прежнему в резных овалах застыли на лету кудрявые ан-
гелочки. У одного с незапамятных времен был отбит кончик
носа. Несколько широких белых ступеней сбегали навстречу
Наталье Александровне. Вот в этом светлом, просторном, кра-
сивом парадном была война. В этом царственно-величавом
парадном с лепниной, с ажурными узорами перил, с белыми
статуями в нишах, с огромными окнами, завершающимися
полукружьями, была блокада. Вот тут, на втором этаже, про-
щалась она с няней, когда та за неделю до блокады поехала
к себе в деревню привезти картошки и еще кой-чего с огорода.
«Может, и мёду захвачу», — обещала она. Наталья Алексан-
дровна, скользя рукой по деревянной полированной поверх-
ности перил, поднялась на просторную площадку и села на
широкий, потемневший от времени подоконник. Няня тогда
сидела рядом, прижимая к себе плачущую девочку. Вот здесь
(Наталья Александровна невольно посмотрела вниз) стоял ее
фанерный чемодан с большим висячим замком. «Не плачь,
ангел мой, я скоро приеду, медку тебе привезу, — уговаривала
она. — Видишь, из зимнего даже ничего не захватила. Я бы-
стро съезжу». Но девочка все равно плакала и никак не могла
остановиться. Больше никогда она не видела свою няню. На-
талья Александровна закрыла глаза и почувствовала жестко-
ватое прикосновение няниной грубошерстной деревенской
29
кофты. «Не плачь, ангел мой...» Наталья Александровна под-
нималась выше. Она вспомнила, как в парадном дети (и ма-
ленькие, и даже старшеклассники) любили переговариваться
между этажами, окликая друг друга, а эхо повторяло их име-
на. Это было так интересно: крикнешь сверху, и голос, перека-
тываясь, летит по всем этажам! Смеясь, кричали ребятишки
разными голосами, а взрослые ворчали: «Вот безобразники!
Из эха забаву сделали. Шуму-то сколько». Первая блокадная
смерть в их парадном оповестила о себе долгим эхом, которое
неслось снизу, заполняя собой все пространство лестничного
пролёта, ударяясь о стены, о двери — до высокого потолка, где
посреди белоснежного венчика из каких-то изысканных цве-
тов еле-еле светилась синяя лампочка.
Наталья Александровна посмотрела наверх и на мгнове-
ние оцепенела — ей вдруг почудилось, что этот крик отчаяния
все еще звучит в парадном. Той осенью эхо несколько раз воз-
вещало о чьей-либо смерти, потом перестало — больше никто
не кричал, никто громко не плакал. И стало тихо в парадном.
И тишина эта казалось жуткой, словно само эхо умерло, словно
и его убила блокада. Наталья Александровна шла по лестнице
мимо величественных окон. Их матовые стекла, как и много
десятилетий назад, украшал сплошной чуть выпуклый узор».
Окна выходили со всех четырех сторон в «маленький дворик»,
война не дотянулась до них. А статуи исчезли. Наталья Алек-
сандровна подходила к своему четвёртому этажу, последне-
му. Она взглянула на пустую нишу и невольно остановилась.
Здесь умерла соседка тётя Маруся. Наталья Александровна
будто вновь увидела подшитые залатанные валенки на полу,
приподнятое туловище и руки, обвившиеся вокруг босых ног
статуи. Наверное, тетя Маруся, умирая, схватилась за эти хо-
лодные белые ноги, пытаясь удержаться, не упасть. Она жила
в их квартире, в маленькой комнате при кухне. А квартира на-
против стояла открытой, обе створки двери были распахнуты
настежь. Там уже никто не жил. Все эти годы снится Наталье
Александровне их лестничная площадка и квартира напротив
30
с открытыми дверями. Только почему-то во сне лестница за-
лита солнцем, а на самом деле ее всегда наполнял полумрак.
Наталья Александровна поднялась на несколько ступеней,
и сердце её учащённо забилось — она увидела дверь своей
квартиры. «Господи, как хорошо, что наш дом не разбомби-
ли!» — подумала она.
Наталья Александровна стояла на верхней площадке лест-
ницы в своём парадном, где за несколько десятилетий почти
ничего не изменилось, и любовь переполняла её. Та любовь,
которая до слез, до спазмов в сердце.
За этими дверями она начала умирать. Она лежала, не
шевелясь, с закоченевшими ногами и руками, и перед закры-
тыми её глазами проплывали какие-то необыкновенно кра-
сивые цветные видения. И она не хотела, чтобы они исчезли.
Рядом на кушетке лежала мама, наверное, тоже с закрытыми
глазами, и она не знала, видит ли мама эти странные разноц-
ветные узоры. Спросить не было сил.
— Девочка, ты спишь. Ты живая?
— Нет, — сказала она, с трудом открыла глаза и увидела
двух незнакомых мальчиков постарше ее. На полу около них
стоял чайник.
— Как же неживая, если говоришь?
— Я ответила вам, что не сплю.
— На, попей, легче станет, — и мальчик протянул ей
кружку с горячей водой. Она выпила ее, поблагодарила ребят
и приподнялась на постели. Ей и вправду стало получше.
— Завтра опять придем, — пообещали мальчишки. Боль-
ше никогда она их не видела. А потом была ледовая дорога,
потом детский дом, потому что мама умерла на этой дороге.
Потом... много чего было потом. И вот теперь она приехала
сюда издалека, потому что тоска давила ее. Она всё еще не
могла примириться со своим внезапно наступившим одино-
чеством. И казалось ей, здесь непременно вернутся к ней силы
и, быть может, мрак, окутавший её душу, наконец рассеется.
Ей вдруг очень захотелось войти в свою квартиру. Она сдела-
31
ла несколько шагов к двери, подняла руку к звонку, но тотчас
же опустила её. Зачем? Ведь их квартира, как и та, напротив,
тоже вся умерла. Только она одна и осталась. Но, может быть,
на втором этаже... Там жила ее подружка Люся Стрижевская,
они с ней вместе играли во дворе, и няни их тоже дружили.
«Люся со всей семьей эвакуировалась летом сорок первого, —
вспомнила Наталья Александровна, — значит, может быть...
но какое у неё отчество?» Наталья Александровна начала мед-
ленно спускаться по широкой белой лестнице. На втором эта-
же она на мгновение остановилась, потом решительно подо-
шла к Люсиной квартире и нажала кнопку звонка. За дверью
послышался громкий лай, затем торопливые, слегка шарка-
ющие шаги, звякнула цепочка, и дверь отворилась. Наталья
Александровна невольно отпрянула — огромный чёрный дог
с неистовым лаем пытался вырваться из рук пожилой женщи-
ны, державшей его за ошейник.
— Не бойтесь, — сказала та. — Он не кусается. Вам кого?
— Мне нужно... — пролепетала Наталья Александровна.
Уведите, пожалуйста, собаку.
— Ну хорошо, я закрою его в комнате, — проговорила
женщина, недовольно поморщившись.
«Нет, это не Люся, — подумала Наталья Александровна. —
Люся должна быть моложе. Хотя...» Когда женщина вернулась,
Наталья Александровна спросила ее о Люсе, но та даже никог-
да не слышала о семье Стрижевских.
— Моему мужу предоставили эту площадь двадцать лет
назад. Он управляет строительным трестом, — охотно расска-
зывала она твёрдо поставленным голосом. — Квартиру для
нас перепланировали и заново отремонтировали. Ну а кто
в ней жил раньше?.. — Она пожала плечами. — Нас это ни-
когда не интересовало. Наталья Александровна извинилась и,
тяжело вздохнув, пошла вниз. «Чего я ищу? — думала она. —
Здесь живут совсем чужие люди. И я тут чужая. Вот только эта
лестница... — Она снова оглядела ее и с нежностью провела
рукой по перилам. — Лестница та же, совсем как тогда».
32
Наталья Александровна вышла на улицу. Противополож-
ная сторона, как всегда, была залита солнцем, а её дом стоял
в тени. И Наталье Александровне вспомнилось, как однаж-
ды во сне увидела она эту улицу всю в солнечных лучах — не
было теней ни на той, ни на другой стороне. И во сне она уди-
вилась: как же это может быть? На скамеечке около ворот
глуховатый старик громко жаловался немолодой женщине
с сумкой в руке:
— Вон сколько мусора набрали, класть уже некуда, — ты-
кал он палкой в сторону чугунной решетки ворот. — Я-то,
покамест в дворниках тут служил, всегда чистоту соблюдал,
зря не получал зарплату. А нынче... Им лишь бы день прошел.
Они... Дальше Наталья Александровна ничего не слышала,
хотя старик говорил громко, почти кричал. Она стояла в двух
шагах от него, и сердце ее колотилось быстро-быстро. Немно-
го успокоившись, подошла к скамейке и спросила:
— Простите...Вы... Вы дядя Федя?
— Ну? — посмотрел он на неё с удивлением. — Тебя-то
я чтой-то не припомню.
— Припомните! — почти взмолилась она. — Я родилась
в этом доме.
— Да я всех жильцов знаю, а тебя...
— Я жила здесь очень давно. — Наталья Александровна
едва справлялась с волнением. — Я, дядя Федя, помню, как
вас на фронт провожали. Летом, гроза еще тогда началась,
когда вы со своей тётей Катей по двору шли.
— Надо же! — Старик улыбнулся и как будто растерялся.
— И старуху мою, выходит, знала? В том году схоронил её, —
вздохнул он. — А Петьку моего помнишь? В войну-то он па-
цанёнком был, а нынче большой начальник: охвицер на Балт-
флоте... А ты сама-то чья? В какой квартире жила?
— В восемнадцатой.
— Дак там же в блокаду все померли!
— Не все, дядя Федя, — ей было приятно так называть его.
— Видите, я осталась.
33
— Погоди, погоди, — задумался старик. — В восемнадца-
той, там до войны Маруся жила, тут рядом на хлебзаводе ра-
ботала, ещё бабка, как звали, забыл, с дедом своим хромым,
и еще семья две комнаты занимала, правильно?
Наталья Александровна кивнула.
— Сам был молодой, грамотный, в войну добровольцем
в ополчение записался, правильно? И сама тоже не из про-
стых. Девочка ещё была у них маленькая, всё с няней во дворе
гуляла. Самого убило, а мать с девочкой померли.
— Девочка не умерла! — крикнула Наталья Александров-
на. — Это же я! Я, дядя Федя.
— Как звали-то тебя?
— Наташа.
—Вот-вот, — закивал он головой. — Да где ж тебя тепере-
ча узнаешь? Живая, значит, осталась. Ну, вот и слава богу! Да
ты садись, — подвинулся он на скамейке. — В ногах правды
нету.
Она села, он вгляделся в нее и улыбнулся:
— На мать на свою ты похожая, царствие ей небесное! Те-
переча, видишь, всех вспомнил.
— Спасибо вам, дядя Федя, — тихо проговорила Наталья
Александровна, но он услышал её.
— За что спасибо-то?
— За то, что вспомнили.
— Как же не вспомнить? Вот такая ты была! — приподнял
он свою палку чуть повыше скамейки. — Всё с няней во дво-
ре гуляла... Наталья Александровна шла по улице, по теневой
ее стороне, и ей было хорошо. Хорошо и спокойно. Впервые
за последние месяцы. И казалось, будто после долгих-долгих
странствий наконец вернулась она домой...
Моя фронтовая родня
Когда начиналась война, Борису было 17, Натану 19, Аро-
ну Моисеевичу 52 года. Накануне войны Борис, красивый, ли-
34
хой морячок, служил на флоте в Кронштадте, а в увольнение
приезжал к нам в Ленинград на Чайковскую улицу.
Другой мой дядя, Натан Штофенмахер, был отличником,
одним из лучших курсантов Ленинградского артиллерий-
ского училища. К началу войны как раз подоспел его выпуск
и прямиком из училища ушел он на фронт лейтенантом. А вот
с отцом его дело было посложнее, — как-никак 52 года. Воз-
раст непризывной. И решил он записаться в народное ополче-
ние, защищать Ленинград.
Сначала с ним, с ветераном Первой Мировой войны,
и разговаривать не хотели. Иди, мол, старик, домой, без тебя
дел хватает. Ну, прямо как в той песне: «в Красной армии
штыки чай найдутся, без тебя большевики обойдутся.» «Но
«старик» не сдавался. Походил, походил в военкомат, надоел
им, наверное, и добился. Зачислили его ефрейтором и пошел
воевать. Правда, недолго ему пришлось бить фашистов, — по-
лучил ранение в ногу. Второй раз на фронт не взяли, и в бло-
кадном Ленинграде работал он в госпитале завхозом.
Ну, а двоюродный мой дядя Натан Виленский попал на
фронт чуть ли не в первый день войны — он был кадровым
военным. Воевал на разных направлениях, закончил войну
в звании капитана с орденом Красной звезды и несколь-
кими медалями. Он прожил еще долго, каждый год в День
Победы встречался с боевыми друзьями — однополчанами.
А Натан — младший, много месяцев простоял со своими
орудиями в ленинградских болотах, потом с едва зажив-
шим ранением воевал в холодном сыром климате. Домой
пришел с туберкулезом легких. Через несколько лет он
умер. Хоронили его как жертву войны.
Был у меня еще дядя Миша Каганский. Он прошел войну
артиллеристом, как говориться, от звонка до звонка, дошел
до Берлина. Несколько раз жив оставался каким-то чудом. Вот
один только пример. Вышел из землянки покурить, и в этот
момент в нее попал снаряд. Все погибли, а дядю Мишу землей
контузило. И это не единственный случай, когда он каким-то
35
невероятным образом оставался жив. С тех пор он поверил
в Бога и до конца дней своих ходил в синагогу. Домой с фронта
вернулся с наградами, а их у него немало. Два ордена Великой
Отечественной войны I и II степени, два ордена Красной звез-
ды, медали «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда»,
«За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За Победу
над Германией».
А самый младший мой дядя Подгорный Борис всю войну
провоевал на Балтийском флоте, сначала матросом, потом
старшиной 1 статьи. А я, ученица младших классов, писала
ему на фронт письма. «… Боря, бей фашистских гадов! Гони
их с нашей земли!» Он и бил их, точнее, топил немецкие
подводные лодки со своих быстроходных катеров «Морских
охотников». Недаром же получал он награды: орден Красной
Звезды, орден Отечественной войны II степени, медали: «За
боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «Адмирал Нахи-
мов» и «За победу над Германией».
Вот такая у меня фронтовая родня!!!»
На фронт по блату
Ее не брали на фронт. Она, ученица московской средней
художественной школы, много раз ходила в военкомат, дошла
даже до ЦК ВЛКСМ, но все напрасно — художники, а тем бо-
лее девушки, на фронте не нужны. Тогда она окончила деся-
тидневные курсы пулеметчиков, но даже это не помогло.
Однако, в конце концов, она все-таки попала на фронт…
по блату! Невероятно, но на фронт, на войну — по протекции.
Сын соседки, полковник Михайлов «сжалился» над девушкой,
которой едва исполнилось 18 лет, без конца обивавшей поро-
ги военкомата, и своей командирской властью направил ее
в 41-й отдельный дорожно—эксплуатационный батальон.
На 2-м Прибалтийском фронте началась ее военная
жизнь. Выдали ей обмундирование: сапоги, длинню-
щую шинель с погонами рядового (а ростом Рошаль На-
36
тапова, увы, не вышла), гимнастерку, ложку, котелок…
А между тем ее способности к рисованию очень даже
пригодились: она составляла схемы постов на дорогах,
а при наступлении каждый день рисовала новую кар-
ту. В промежутках между этой работой Рошаль станови-
лась регулировщицей и вместе с другими девушками —
в руках два флажка, желтый и красный, — стояла на дороге.
Не зевай! — кричали проезжающие мимо солдаты.
В кармане ее шинели всегда были блокнотик и карандаш.
И как только выпадала свободная минута, она рисовала. Рисо-
вала, разумеется, не подозревая о том, что через много деся-
тилетий рисунки эти станут необходимы как живое дыхание
Великой Отечественной.
Она запечатлевала фронтовой быт, фронтовые будни
(«землянка наша в три наката…»), походную кухню… И са-
мое главное — лица однополчан: солдат, офицеров, молодых
девушек. Словно живые смотрят они сейчас на нас с рисунков
Рошаль Натаповой спустя 70 лет после Великой Победы.
41-й батальон двигался вслед за передовыми частями ар-
мии, и каждый раз на новом месте девчонки сами строили
себе землянки. Рыли в земле яму, обкладывали ее бревнами,
вместо дверей — плащ—палатка. Маленькая печурка давала
тепла немного, но на войне как на войне. И спали девчонки
под грохот канонады близкой передовой. Они уже привыкли,
вот только очень надоедали немецкие дальнобойные пуш-
ки «фердинанды» — голос у них был слишком уж громкий и
грубый. «Эх, дороги, пыль да туман…» Сколько этих дорог
прошла Натапова вместе со своими боевыми друзьями! Еха-
ли машины по деревянному настилу в ту и другую сторону:
вооружение, продовольствие, солдаты — на передовую, ране-
ные — оттуда. Жердевка, лежневка — так назывались тогда
эти бесконечные фронтовые дороги, нередко застланные вет-
вями по непролазной грязи. И стояли девушки с флажками в
руках, среди них и Рошаль Натапова, или Роша, как называли
ее боевые подруги.
37
Ныне Рошаль Исааковна — кавалер ордена Отечествен-
ной войны II степени, член Союза художников России. Она
активно работает. Картины ее и рисунки нередко можно уви-
деть на разных выставках.
Центр Европы. Разгар xxi века
Документальный рассказ
На голом холодном полу, закутавшись во что попало, ле-
жат люди. Ни капли кипяченой воды, ни проблеска света. Го-
лые грязные стены, пустой потолок без ламп, даже без намека
на них. В щели оконных рам дует холод. Где мы?.. В центре Ев-
ропы. В разгаре XXI века. Нет войны, нет бомбежек, не летят
осколки, не стреляют... А мы ночью лежим на голом холодном
полу, а у нас темнота, а у нас нет электричества, а у нас нет ни
капли кипяченой воды, а у нас нет ничего.
«Все будет, все будет, — утешают покорные соседи,— Мы
тоже через это прошли. Все сделали сами. И вы сделаете! По-
терпите!»
И мы терпим, терпим....(Позвольте, милые, какое у нас
тысячелетие на дворе?..)
Утром, поднявшись с пола, бегут (кто может!) в магази-
ны покупать лампочки и хоть какой-нибудь прибор для разо-
грева пищи. А как все это установить и подвесить лампы на
пустой потолок? Если ты всего-навсего (недавно еще!) извест-
ный профессор или высокообразованный ученый — гумани-
тарий. Если ты наизусть знаешь чуть ли не всего Гейне, но вот
незадача — пустой потолок для лампочек почему-то не входил
в рамки твоего высшего образования. Нанять рабочих? Но чи-
новники могут поинтересоваться: а где же вы взяли деньги на
оплату?
Нет войны, нет бомбежек, не палят зенитки, не воет си-
рена воздушной тревоги. Холод, пустота, темнота...» Ничего,
потерпите немножко!».
38
А я не хочу терпеть! Я все это уже терпела, когда ваши
старшие родственники бомбили Москву! А вы, современни-
ки, не выдаете голландцам гитлеровского бандита, эсесовца,
на счету которого более полутора десятка собственноручно
убитых евреев. Вы нарушаете мировой закон: НЕТ срока дав-
ности для военных преступников (см. русскоязычную газету
«Форум». 2011 г, лето, Кельн). И живет эта сволочь в тепле, со
светом и на полу не спит ни одной ночи. А недавно подохше-
го известного военного преступника Ивана Демьянюка вы
поместили « на отдых» в дом престарелых под Франкфуртом-
на-Майне в комфортабельные условия с полным обслужива-
нием. Зато ваш соотечественник адвокат фон Ренессе пресле-
довался властями (и, кажется, даже был уволен с работы) за
то, что защищал евреев, работавших в детстве в гетто. Им от-
казывались давать прибавку к пенсии, потому что не нашлось
справок об этой работе. ( Pardon, а кто должен выдавать такие
справки — Гитлер?..)
.. «Потерпите немного, ну всего недели три, ну, может,
четыре... Потом все как-то ведь налаживается» — утешают
сердобольные законопослушные эмигранты с пониженным
градусом чувства собственного достоинства.
А я не желаю терпеть! Я из столицы великого государства.
Я — дочь народа победителя! На пятый день квартирной бло-
кады хватаю билет на самолет...
Вообще в этой свободной стране нередко можно наблю-
дать странное смещение понятий — слово «безобразие»
почему-то иногда заменяется словом «демократия». К при-
меру, громкое, до крика, до звона в ушах общение молодых
людей в трамвае — это, видите ли, всего-навсего демократия.
И попробуйте такому вседозволенному хамству сделать заме-
чание! В Москве, в Петербурге — мы к такому не привыкли.
Я живу в цивилизованной стране.
Но, пожалуй, самый гнойный нарыв этой так называемой
демократии — гомосексуализм. И даже не сам по себе. Да
черт с ними, с этими геями, пусть совокупляются как хотят.
39
Да пусть хоть головой, хоть чем угодно об стену бьются, но
давать в такие узаконенные «семьи» детей на воспитание...
Уродовать ребенка!.. Да что вырастет из него в подобной,
с позволения сказать, «семейке»?..
Демонстрации обнаглевших геев у нас в Москве забрасы-
вают мусором, грязью, тухлыми яйцами. Это, конечно, совер-
шенно недопустимо, хулиганство это. Но давать им детей на
воспитание — нет, это хуже, пострашнее, чем тухлые яйца.
И куда же, куда смотрит католическая церковь?..
И вот, наконец, я в Москве. Вокруг все свои! И я люблю их.
И они меня тоже любят. Только они не знают об этом.

Оглавление
Начало 3
В госпитале 9
Эх, дороги 17
Белая лестница 25
Моя фронтовая родня 33
На фронт по блату 35
Центр Европы. Разгар XXI века 37

Книга выпущена в авторской редакции



Информация добавлена: Арсен Мелитонян



Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Сайт «Солдаты Победы» —
лауреат конкурса
«Слава РОССИИ» 2014 г.
Проект «Формирование и продвижение идеологии евразийской интеграции на основе традиционных ценностей, эстафеты поколений и сохранения памяти Победы»

РВИО

РВИО Москва

Книга «История, рассказанная народом»

"Почта ПОБЕДЫ"

Письма Бессмертного полка

Торговый дом "БИБЛИО-ГЛОБУС"

Книга Победы

"Народный Покров Победы"

Помним, чтим, храним

"Искусство - фронту"

Они сражались за Родину!