ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Навстречу 65-летию Великой Победы. Дети военных лет

СИМКА

Немцев впервые я увидел жарким летом к исходу дня. По улице села Жеребцово они медленно ехали на мотоциклах с колясками впереди ревущего танка. Солнце уже склонилось к дальним, покрытым синей дымкой, холмам, и большая часть небосвода над ними пылала багровым пламенем, усиливая страхи всех жителей.
Шум многих двигателей вдруг прервали резкие хлопки коротких очередей из автоматов, а потом надсадно-громко в деревенской тиши забили пулеметные очереди.
Весь отряд остановился посреди села, заглушив двигатели, и немцы стали дружно палить в сторону луга и речки Курицы, которая протекала метрах в ста перед селом, и пряталась за торфяными копонями и лугом.
Стреляли немцы, хохоча и потрясая автоматами, видимо, после удачных выстрелов в сторону луга, на котором паслись гусиные стаи. Гуси не понимали, кто их бьет, они гоготали и размахивали крыльями, бегая друг за другом. Их, бегающих и кричащих, скоро осталось уже меньше, чем тех, которые распластали свои белые крылья на темнеющей траве в уже надвигающихся от дальних холмов сумерках.
Я с бабушкой Наташей стоял на крылечке хаты и из-за ее бока выглядывал на улицу. Когда немцы побежали мимо нас на луг собирать гусей, бабушка затолкала меня в сени, где друг к другу жались мои двоюродные сестры, и всем нам велела лезть на печку. Мы быстро залезли на печь, и я рассказал сестрам все, что успел увидеть и понять.
Они охали и ахали от жалости к гусям и тряслись от страха. Но печь еще была жаркая, нам стало там невмоготу и мы выбежали во двор к бабушке, стоящей у плетня в сад.
Из-за низкого плетня было видно, как в дальних садах уже горели костры, тянулись над землей слоями дымы, и во многих местах слышен был еще визг свиней и поросят, кудахтанье кур, а потом пришли дымы уже с запахом паленой поросячьей шерсти.
В наш двор немцы в тот вечер не заходили, но в другом конце села еще нестерпимо визжали последние в этой ночи поросята, которых, видимо, волокли за ноги в сады так же, как и их собратьев.
Бабушка снова загнала нас на печку и горестно сказала: «Всё! Мы пропали, они у нас всё сожрут или пожгут!»
На теплой печке, разморенные и уставшие от страха, мы быстро уснули, а когда проснулись утром, в наших ушах еще долго стоял душераздирающий прощальный поросячий визг.
Два дня немцы пировали в селе, а потом куда-то очень быстро исчезли, прихватив и одного нашего курносого поросенка (второго бабушка в общем вечернем шуме упрятала в подполье и завесила старой дерюгой).
Второй раз я увидел немцев уже зимой, в декабре, когда меня, закутанного в какие-то покрывала, привезли в санях домой, в Курск, на улицу Выгонную (ныне 50 лет Октября).
Только я вбежал в комнату, как, опережая мою маму, меня подхватил на руки гогочущий немец, подкинул меня вверх и стал кричать: «Партизанен, партизанен, паф-паф!»
Я очень испугался, у меня даже валенки с ног упали, и я готов был расплакаться, но, увидев обрадованное лицо мамы, немного успокоился, а брат и сестра начали быстро меня раздевать, приговаривая: «Вовка, не бойся! Он – добрый, у него своих четверо детей и он нам показывал их фотографии, они – такие же, как мы!»
Потом меня все, по очереди, тискали и расспрашивали, как там бабушка и какие гостинцы она передала.
Но их, этих гостинцев, было немного, ведь с бабушкой оставались еще трое: тетя Катя и две наши двоюродные сестры.
«Добрый» немец, по фамилии Лахман, действительно оказался добрым, так как иногда приносил нам в своем котелке гороховый суп и кусочки хлеба. При этом Лахман радовался, глядя на то, как мы быстро справлялись с едой, и всё что-то лопотал о «майнен кляйнен киндер»
Его сменил поджарый и желчный немец, который закрывался в своей комнате и запретил нам с братом туда входить в его отсутствие.
Объясняя что-то маме, он кричал: «Киндер плёх, киндер швайн! Киндер бить палька!».
Немец сказал маме, что если мы зайдем в его комнату, он отправит нас всех в Германию. Мама очень испугалась, и каждый день умоляла нас, уходя по хозяйственным делам, не ходить в его комнату. Жору, сына нашей соседки-бабушки, которому не было еще 16 лет, увезли в Германию, поэтому Валентину, которой уже было тринадцать, мама с оказией, на всякий случай, отправила к бабушке в деревню, где немцев уже не было.
Потом этого немца сменил угрюмый и грозный финн, который не скрывал своего злобного отношения к нам и ко всем русским. Он, входя, громко хлопал дверями, топал специально громко сапогами и грозно смотрел на нас. Ему, наверно, нравилось, что мы с братом вжимались в самый угол на сундучке, а мама закрывала нас тогда своими руками.
Последним поселенцем у нас был молодой, лет двадцати двух, австриец со странной фамилией Стипля. Это был веселый человек, он говорил, что его отец – крупный фабрикант, и он скоро его заберёт к себе в Австрию.
Маме Стипля говорил что «война – это плёх, Гитлер и Сталин – плёх! Надо – мир, работа!» Нам с братом он по вечерам показывал разные фокусы, крутил на пальце тарелку, показывал на стене тени, которые делал руками от света лампы, в виде гусей, зайчиков и сам громко при этом смеялся. Иногда он приносил нам кусочки хлеба или суп. Он куда-то часто уезжал, а однажды уехал и не вернулся. Через день пришел солдат собрал его вещи и сказал: «Стипля найн, купут, пиф-паф!» и ткнул указательным пальцем себе в висок. Нам всем было Стиплю жалко, лучше бы финна того убили!
Больше к нам никого не поселяли, и мы забрали сестру из деревни. Продуктов, которые передала бабушка, нам хватило ненадолго. В то время все соседи голодали тоже, и кто-то из них позвал маму пойти по сёлам, чтобы поменять вещи на продукты. Мама собрала немного новых вещей, обуви, несколько кусков мыла, коробок спичек, и они с бабушкой-соседкой ушли вместе с нашей сестрой. Они пришли через два дня усталые и сами очень голодные и замерзшие. А те продукты, что они принесли (немного муки и какого-то зерна), мы быстро съели. Чтобы меньше есть, мы мало гуляли, а больше спали на сундуке.
Этой зимой мы с братом очень подружились со сверстниками из соседнего дома, ровесником брата Юрой и его младшей сестрой Симой.
Ее полное имя было какое-то странное и непонятное, сразу и не запомнишь и не скажешь – Серафима! Поэтому и брат её, и мы звали её просто Симкой. Зимой она мне как-то плохо запомнилась, а весной я ее разглядел. На Симке было платьице все в оборочках и цветочках, с большим карманом впереди, из которого всегда торчала голова тряпичной куклы Маши с её безвольными тряпичными руками. На голове у Маши в виде двух косичек были приклеены два кусочка пакли и кусочек красной тряпочки сверху, представлявшей, вероятно, праздничную косынку.
Машу сшили из белой тряпки, чем-то начинили и карандашом нарисовали ей брови, глаза, нос и смеющийся рот. Карандаш был химический и от Симкиных пальцев, а, может быть, и слез, глаза Маши и другие черты ее некогда прекрасного образа неисправимо пострадали и, даже при внимательном рассмотрении, нельзя было понять: Маша плачет или смеется, а, может, быть просто всегда плачет от счастья, что любовь у них взаимная.
Симка с Машей никогда не расставалась.
Отец с матерью у Симки и Юры были латышами, но говорили они почему-то, как и мы. Фамилия у латышей тоже была какая-то особая – Дымар. Отца их звали Осипом, маму Антониной, но мы с братом звали ее тетей Ниной и она, иногда, заводила меня с Симкой в дом и кормила молоком с лепешками, а иногда горячей картошкой. У них в сарае были корова и коза, а во дворе злая собака и огромный кот, который не боялся даже крыс.
Дядя Осип был всегда чем-то занят во дворе и в сарае и требовал, чтобы его старший сын Онька и Юра помогали ему по хозяйству, а по вечерам он всем чинил обувь.
Нам с братом он тоже чинил сандалии, а когда-то даже сделал сапоги и моему брату Ленику, и мне из старых взрослых сапог. Это у него вид был строгий, а сердце у него, как говорила мама, было доброе, а руки – золотыми.
Зимой мы часто встречались за сараями и лепили в нашем огороде или у нас во дворе крепости и снежных баб. А весной мы научились с Симкой стрелять из рогаток. Мой брат с Юрой сделали всем рогатки, чтобы мы охотились на птиц, когда будет совсем нечего есть. Мы узнали тогда, что большие ребята на соседней улице съели всех своих голубей, а потом били всех птиц и жарили их на кострах. Но у нас голубей своих не было, а на наш голый огород птицы не прилетали. Мы ждали, когда придет лето и будет много кореньев и ягод.
Оно приходило очень медленно, но всё-таки пришло. И мы опять играли в свои игры во дворе.
Дом у нас был большой, из дубовых плах, обложенных красным кирпичом, и с железной крышей. Огромные , искусные ворота и калитка тоже были из дуба и очень толстые, только цвета они были серого, так как краска с них давно облезла и они стали темно-серые. Мы знали, что этот дом с усадьбой до революции принадлежал купцу-конезаводчику, у которого было в городе ещё два дома. Наш дом стал «жактовским», и нас в нём поселили, когда меня ещё носили на руках, и там уже жили три семьи. Все семьи разместились по разные стороны от общего тройного коридора, каждый из которых имел свою дверь.
А во дворе нашем, со стороны соседского дома справа, ещё сохранились торчащие из земли куски от толстых брёвен, на том месте, где когда-то стоял длинный конюшенный ряд. Соседи говорили, что купец тот торговал конями на ежегодных международных ярмарках, одна из которых была то ли в Тиме, то ли в Рыльске. Купец сразу после революции уехал за границу, а недавно вернулся его сын и приходил к нам в дом.
Он тряс перед мамой и соседкой-бабушкой какой-то важной бумагой с разрешением от немецкого коменданта, в которой было написано, что он имеет право забрать свои вещи и какие-то предметы. Сын купца привёл с собой мужчину и тот с помощью инструментов разобрал часть изразцовых плиток из нашей стены, за печкой. Они засовывали в дыру, где был дымоход, руки и что-то там искали. Потом они ушли, ничего не сказав нам. А на следующий день, с утра, сын купца копал лопатой ямы во дворе, где были углы бывших конюшен. И опять он что-то искал. Он потом ушёл быстро, бросив лопату, и мы больше его никогда не видели. Мама сказала нам, что он искал клад, оставленный его отцом.
Мы с Симкой тоже взяли лопаты и целый день копали ямки во дворе, но клад нам тоже не попался. А сестра моя даже сказала, чтобы мы везде копали, а она потом посеет там цветы. После этого мы, конечно, тоже побросали лопаты.
Летом мы с Симкой стали старше, и нам было уже по шесть с половиной лет.
В это время вся наша улица была встревожена страшной новостью. Толика Кобелева, нашего с Симкой ровесника, немцы чуть не забили до смерти. А случилось это так. Они с мамой жили в длинном, как барак, доме на углу нашей улицы. И у них в доме немцы часто устраивали ночлег для солдат на полу большой комнаты, расстелив брезент на соломе. Видимо, с вечера кто-то из немцев обидел его маму, и ночью Толик облил керосином под спящими немцами солому и поджег ее. Пожар, конечно, потушили. У нескольких немцев были на ногах сильные ожоги и их отправили в лазарет. Виновника поджога вычислили и выпороли до полусмерти, а грозили вообще убить. Толик мучался от ран и болей больше месяца, но для всей улицы он стал героем.
Нам с Симкой было очень жалко Толика и мы решили «всыпать» немцам, и тоже стать героями, и стали готовить свои рогатки. Мы и не предполагали тогда, что наши жизни висели на волосок от смерти.
У нас был кусок чугунной сковороды, и мы накололи «чугунок» для зарядов.
Утром следующего дня мы с Симкой стояли у приоткрытой калитки нашего дома и ждали, когда будет ехать машина с немцами. Ждали долго и даже несколько раз стреляли по пустым грузовикам, чтобы пристреляться, но это было не очень «по-геройски».
Наконец, показалась легковая лакированная машина с большими блестящими стеклами! Мы с Симкой, чтобы удобнее было стрелять, раскрыли калитку пошире и, когда машина поравнялась с нами, дружно выстрелили. Я стрелял лучше Симки и моя «чугунка» ударила по боковому стеклу и мы стали разглядывать: пробили стекло или оно только треснуло?
Неожиданно машина резко затормозила, и из нее выскочил немец в черной форме с серебряным погоном. Он побежал к нам, на ходу расстегивая кобуру пистолета.
Мы с Симкой сперва стояли как вкопанные, но, увидев пистолет, не сговариваясь, припустили во двор. Симка сразу скрылась за сараями, угодила в крапиву и мигом оказалась у себя во дворе.
Это она мне потом, вечером рассказывала, взахлеб и сглатывая от волнения слова. Она все еще чувствовала себя героем!
А я тогда несся, как заяц, своей постоянной дорожкой: через ступеньки в первый коридор, во второй полутемный коридор, а потом, в третьем, самом дальнем и темном, спрятался за бочку, еле за нее втиснувшись. В этом третьем коридорчике соседка по квартире, бабушка, что-то готовила на примусе, и она испуганно от меня шарахнулась в сторону, когда я вбежал. «Бабушка, за мной гонится немец с пистолетом, хочет застрелить, не говорите, где я», – успел я проговорить и тут же загрохотали сапоги немца. Он громко кричал, можно было только понять «киндер швайн» и «шиссен». С пистолетом в руке, он сперва вбежал в нашу квартиру, потом в бабушкину, но там лежала ее парализованная старшая дочь. Бабушка замахала руками и стала говорить «Найн, киндер; майнен тохтер кранк, уходи, кранк!». Бабушка знала, что немцы очень боялись больных. Немец еще что-то покричал и быстро выбежал.
Бабушка пошла за ним следом, вышла во двор и даже выглянула на улицу, но машина уже уехала далеко. «Вылезай, - сказала она мне сердито, когда вернулась - я все расскажу твоей матери, чтобы она тебе всыпала, как следует!».
Мне пришлось ей рассказать, почему немец за мной гнался. «Если б он тебя нашел, - говорила бабушка, – он бы тебя точно пристрелил. Представляешь, какое бы горе было у твоей матери?». Она еще долго «гудела» на меня, но я уже не слушал, я побежал искать Симку.
Неизвестно, как узнал об этом дядя Осип, но он «всыпал» Симке раньше, чем мама мне, и, видимо, за нас двоих. Я увидел ее, притихшую и зареванную только под вечер. «Мне сегодня запретили гулять», – кротко сказала она.
Симкины «каникулы» затянулись надолго. Лишь через неделю сияющая Симка появилась у нас во дворе, и мы снова играли с ней в войну, а её пучеглазая Маша была главной санитаркой нашей цветной клумбы-госпиталя.
Всё время хотелось есть. Ночи пролетали быстро, а голодные дни тянулись долго. Летом ещё было много ягод, яблок, разных кореньев. Но лето кончилось, и снова пришла зима.
В конце января по городу прошёл слух, что наши войска наступают, и что впереди войска на самом переднем танке стоит женщина вся в белых одеждах и указывает путь нашей армии. Люди говорили, что это сама Коренная Пресвятая Богородица. Поэтому, говорили они, и немцы, в панике, всюду засуетились, и срочно эвакуируют свои штабы, склады и всё, что можно прихватить.
Наши пришли рано утром 8 февраля на лыжах, в белых комбинезонах, из-под которых были видны овчинные полушубки и такие же теплые шапки. Это были три разведчика, они пришли со стороны Западного аэродрома, где ныне находится «Политех» – и спросили, нет ли во дворах немцев. Вышли из дома взрослые и сказали им, что немцы еще вчера с вечера убегали и уезжали в сторону вокзала и поселка Рышково.
Страшные времена для нас прошли, а те, опасные, которые нам предстояло еще узнать и пережить, и, которые потом войдут в историю нашей страны, как «Курская дуга», нам тогда были неведомы.
Уже весной и, особенно, летом мы узнали, что такое зажигательные и фугасные бомбы, и почему ночи бывают ослепительно белые, когда с неба медленно опускаются светящиеся парашюты. Узнали мы, как трясутся земля и дом под ногами от множества бомб, и тогда мама загоняла нас под железную кровать, чтобы нас не убила бомба и не придавило нас крышей.
Вой сирен, яркие всполохи прожекторов, ужасный ноющий гул множества самолетов, стальное «аханье» батареи зениток, стоящих в 30 метрах от дома, на старом ипподроме, навсегда войдут в нашу детскую память, память живых свидетелей войны.
И всегда в этой памяти будут всплывать и вскинутые в испуге глаза Симки, при виде бегущего на нас эсесовца с пистолетом в руке, и выпученные глаза тряпичной куклы Маши, торчащей из просторного кармана Симкиного платьица в блеклый цветочек, и безвольно раскинутые в стороны, засаленные Машины руки, с нарисованными химическим карандашом пальцами, и ее выразительное, для времен войны, лицо.

Владимир Носов


Информация добавлена: Владимир Носов



Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Сайт «Солдаты Победы» —
лауреат конкурса
«Слава РОССИИ» 2014 г.
Фонд содействия развитию духовно-нравственных ценностей «Память побед»

Проект «Формирование и продвижение идеологии евразийской интеграции на основе традиционных ценностей, эстафеты поколений и сохранения памяти Победы»

РВИО

РВИО Москва

Книга «История, рассказанная народом»

"Почта ПОБЕДЫ"

Письма Бессмертного полка

Торговый дом "БИБЛИО-ГЛОБУС"

Книга Победы

"Народный Покров Победы"

Помним, чтим, храним

"Искусство - фронту"

Они сражались за Родину!